В мастерской

— Тима, привет, я еду в баню… Но если ты предоставишь мне свою ванную, то я могу заехать к тебе.
— Ну давай.  

— Что купить?

— Купи только себе. Я не ем сегодня. Только пью кофе и чай.

— Ну, ладно…
В мастерской художника Игоря Тимчука (он же худрук ансамбля этнического пения «Край») есть нормальная ванна с горячей водой. Намедни я получил по ребрам на футболе, и мне защемило нерв. Решил принять горячую ванну. С Тимчуком мы вместе служили в Советской армии на Кавказе 24 года назад. Сегодня времени пообщаться не хватает. Вот я и придумал убить двух зайцев — принять ванну и записать диалог с художником для пятой колонки, предварительно его осуществив.

Тимчук дописывал портрет жены.
— Сейчас я закончу, и мы попьем кофе, — сказал Тимчук, поправляя рукав на портрете. — Нужно сегодня выпить все кофе, потому что я завтра уже не пью кофе.

— Хорошо.
— Там есть где-то статья искусствоведческая про меня. Она правильная. Я там ей все объяснил, искусствоведу, о живописи. Статью нужно вставить в новый каталог.

Наше издательство «ТМТ-Арт» готовит каталог его работ к выставке.

— Ладно. А о чем там?
Тимчук посмотрел на меня подозрительно.
— Только тебе не надо писать искусствоведческую статью. Все, что ты писал о моей живописи, — не подходит.

Мы пьем кофе.

— Слушай, я наберу ванную, — говорю.
— Да ладно, она набирается за минуту. Допей кофе.

— Слушай, а как отличить гениальную живопись от посредственной? Можно это сразу увидеть — какая картина станет великой? Как увидеть самую дорогую картину?
— Самая дорогая картина… Для этого нужно две вещи — картина и тот, кто даст за нее ту цену, которую она стоит. Никто не знает цену картине — сто долларов или миллион. Картина без ценителя не стоит ничего.

Это как человек. Кто-то готов за него жизнь отдать, а кто-то готов убить. Картина тоже имеет свою духовную сторону. Художник, который создан по образу и подобию Божьему, создает свое творение и пытается вдохнуть в него жизнь, живую душу. Оживить. Точно как Бог вдыхал жизнь в свои творения. И если человеку это удастся, то его творение начинает свою жизнь. И оно может стать бесценным.

— Кстати, сколько времени Леонардо да Винчи писал Джоконду?
— Четыре года. На него заказчик подавал в суд... Забыл, как его…

— Джоконд…
— Да, Джоконд… Леонардо впервые стал использовать масляные краски, и на суде он пытался объяснить, что его краски очень долго сохнут, поэтому он никак не может закончить портрет. Он постоянно возил Джоконду с собой. И очень редко кому показывал. Потом его пригрели во Франции. И он завещал картину королю. Так она попала в Лувр. Говорят, что она просто раскручена… Но понимаешь, не всякую картину раскрутишь. А то, что великое, — оно само по себе раскрутится.

— Я понял. Картина — это код. И к нему нужен ключ. Расшифровка. Это человек, который может расшифровать этот код. Потому что все остальные смотрят и не видят, слушают и не слышат. И вот когда встречаются этот человек и картина — тогда она открывается миру.
— Самая дорогая живопись не имеет цены. Этих картин просто нет на рынке. Дюрера, Брейгеля, ван Эйка, Караваджо… Их нет в продаже. Они считаются национальными достояниями. Понимаешь, картина — это не только само изображение. Если мои картины сейчас не продавать, то через год-два они будут стоить по $50 тысяч и больше. Нужно просто найти человека, который оценит их так. И дешевле не продавать. Если это будет король, то картина станет национальным достоянием… Кстати, я тебе хотел сказать… Твои дети… Просто они мне не безразличны. Они не могут тихо дослушать концерт. Им нужно объяснить, что иногда приходиться терпеть… Ломки — это важно. Без ломок не существует духовного роста. Но у тебя самого этого мало... Поэтому ты не можешь голодать сорок дней.

— Я знаю, что позор, унижение, страх, смерть — этот тот путь, который ведет к истине. Но когда я слышу слово «духовность», то моя рука тянется к парабеллуму…
— Ну, тогда говори — культура. Культур-мультур. Кстати, почему бы тебе не выпустить такой журнал — «Культур-Мультур»?

— И рекламный слоган: «Обзор культур-мультурной жизни»…
— Да, это было бы классно. И ничья рука бы не тянулась к пистолету... Знаешь, что я хотел тебе сказать.... Когда я голодал 40 дней в Великий пост, я понял, что у тебя (у меня — И.Т.) в какой-то период был духовный рост. Ты терпел позор, и ломки, и дискомфорт. И ты рос. Но потом ты использовал свой духовный рост для того, чтобы создать себе душевный и материальный комфорт. Ты уже не испытываешь ни терзаний, ни ломок. Ты успокоился, насытился. И ты разжирел. Ты остановился. Но в духовном развитии, если человек не движется вверх, то он деградирует. Невозможно стоять на одном месте. Речь даже не о материальном комфорте, материя вторична. Материальный комфорт — это нормально, если он вторичен. Речь скорее о внутреннем… Это комфорт душевный. Душа существует, только когда она страдает.

— Страдания дают духовную власть...
— Но если ты идешь на них ради власти — то ты опять деградируешь. Как-то я попал на фольклорный фестиваль. Там было множество участников, которые меня вообще не впечатляли. И вдруг вышел старик. Он был без зубов, без национального костюма. У него не было даже голоса. Он просто сипел. Но он так спел, что у меня комок стал в горле. Многие в зале плакали, не обращая внимания друг на друга. Он выдержал этот позор. Когда ты поешь на сцене — ты очень уязвим. Ты беззащитен — стоишь, как голый перед толпой. И тогда я понял, что такое настоящее этническое пение. У нас люди соревнуются — кто сколько знает песен. Когда мы поем с дочерью на фестивалях, нас спрашивают: почему вы не в национальных костюмах? Но пение — это не костюмы и не песни. А когда я кому-то говорю: вы неправильно поете, мне говорят: так поют в таком-то селе. Но это же чушь — там такие же люди, как и мы. Это не их песня и не их исполнение. Это ваше исполнение, и в этой песне может быть только то, что есть в вас.

— Слушай, что ты думаешь… существуют ли некие закономерности, которые помогут отличить гениальное произведение — живопись, музыку... Азы гармонии? Особенные сочетания цвета, формы, звука, которые вызывают у человека сильные эстетические чувства? Человек слушает эти звуки, и они его вдохновляют. Человек смотрит на изображение, и оно его воодушевляет. Можно это препарировать, разобрать по косточкам, стать мастером создания гениальных шедевров?...
— Понимаешь, в картине и в музыке есть только то, что человек туда вложил.

— Я думаю, обычный человек не способен отличить великое творение от примитива. Более того, он может спутать одно с другим. Только настоящий мастер, обученный профессионал может увидеть, услышать и расшифровать творение. И сказать — вот это настоящее. Идите и изумитесь.
Вот сегодня у всех есть сенсоры — фотоаппараты и камеры. Но только великий фотограф может увидеть и снять великую картинку, которая будет стоить огромных денег. Неподготовленный человек видит все это, но не может раскодировать…
— Я думаю, что искусство, которое прошло через технические приспособления, потеряло свою духовную сторону. Все на Земле имеет духовную сторону. Существует звук и изображение. Но существует также имитация звука и имитация изображения. Телевизор показывает изображение, но там не может быть души. Телевизор сам по себе — это изображение. И он имеет свою маленькую душу. А изображение в телевизоре уже не имеет духовной стороны, потому что это всего лишь имитация, свойство телевизора. То же и фотография, магнитофонная запись, микрофон…

Поначалу мы не записывали своих песен. Но потом записали диск для тех людей, которые изолированы от живого звука и изображения. Для кого-то это может стать крючочком, чтобы выйти на живой звук. Но мы не относимся к записи диска как к чему-то первостепенному. Это популизм…

— Ну ладно… Какой у нас странный разговор получился. Даже непонятно, кто где говорит, как это теперь все записать?
Я пошел принимать ванную.
— Ну давай. Короче, ты понял, что оценивается не картина, а жизнь, душа и дух, которые туда вложены. И оценить это ожившее творение невозможно в денежном эквиваленте. Оно становится достоянием человечества… Понимаешь, человеческая речь очень примитивна, и словами очень сложно… грубыми штампами... очень сложно… понимаешь… Ну понимаешь? Человеческая речь не приспособлена для того, чтобы говорить о чуде. С помощью речи мы можем доказать себе, что чуда не существует.

— А вот можно узнать цену Джоконды, если ее сжечь? Для кого-то это будет трагедия, а кому-то наплевать…
— Мне, например, плевать, — говорит Тимчук, — потому что Джоконда у меня здесь.

Тимчук постучал себя пальцем по голове.
— Поэтому джоконды не горят.