ВОЛЬНЫЯ СКАЗЫ О СОЛНЫШКЕ В ЗНАКАХЪ

 

 

Содержание:

  

Один сказ. КРАЙ СВЕТА.

 

Другой сказ-Раз-сказ. КОЛДУН.

 

Третий сказ. ПЕСНИ ПАСТУШКА

 

 

 

 

 

ОДИН  СКАЗ

КРАЙ СВЕТА

 

 

В жизни всякое бывает. Бывает даже то, чего никогда и нигде быть не может.

Так вот, там-то и там-то, тогда-то и тогда-то был Край Света.

Ничего необыкновенного: простая глиняная хата, мазанка, значит, над ней – крыша соломенная, стриха, вокруг хаты – цветы, как полагается, над стрихою – Небо синее, а в Небе синем Солнышко висит, светит и греет.

Так вот, жил-был на этом самом Краю Света человек. Звали его Орестом.

Отца Ореста тоже звали Орестом. Но Орест не помнил Отца-Ореста. Знал только от своей Матери, что ходит Отец его по Свету.

А сама Мать не так давно в Воду канула. Перед смертью, правда, привела на Край Света Оресту Жену.

Откуда привела – не знал Орест. Да и не спрашивал никогда, потому что приглянулась ему Жена сразу. Одним словом… полюбилась… И никто ведь не учил Ореста любви этой самой, потому что на Краю Света, кроме Ореста с Женою, людей – никовошеньки.

Были они – не тужили, жили в полном достатке и довольстве.

Добрая корова молоко давала. Глупые куры яйца несли. А чего только из Земли не вылезало! И капуста, и буряк, и морковка, и всякое-всякое другое… На деревьях фрукт различный зрел, сам в руки просился… Одним словом, как говорится: ешь – не хочу.

 

Сидят как-то Орест с Женою в хате своей, вечеряют. Вдруг открывается брама, и входит в хату старик седой.

- Здорово, Оресте, - говорит.

- Здрастуй-здрастуй… старик. Присаживайся, поешь вместе с нами. Каким ветром занесло тебя на самый Край Света?

Помолчал немного старик, а потом посмотрел своими слезящимися, выбеленными старческими глазами прям в орестовы глаза, да так, что у Ореста кровь в жилах остановилась и душа наизнанку вывернулась, и говорит, хотя уже и без слов все стало понятно:

- Отец я твой. Помирать к тебе пришел.

Ну, Жена, конечно же, - в крик:

- Ишь ты какой!.. Таскался-мотался по всему Свету, а помирать, значит, домой пришел!..

- Цыц, баба! – прикрикнул на Жену Орест. – Накройся мокрым рядном!

Накрылась Жена мокрым рядном и притихла. А Отец с Орестом разговор повели.

Спрашивает Орест:

- Пошто ушел от нас с мамкой?

- Правду искать, - отвечает Отец.

- Нашто она тебе, правда эта?

- Самому она мне ни к чему. Для тебя принес.

Тут из-под мокрого рядна голос Жены раздается:

- Самому – ни к чему, так он сыну своему правду принес!..

Помолчал Отец, а потом и говорит Оресту:

- Некому мне больше ее отдавать. Один ты у меня на всем Белом Свете.

И заволновалось сердце Ореста от слов этих отцовских, и кровь в жилах снова застыла, и душа наизнанку снова вывернулась.

А Отец продолжает:

- Очень пригодится тебе правда моя, сынок. Ой как пригодится.

- Давай, Отец, правду свою, говори…

И сказал Отец:

- Как помру я – сожги Огнем меня, а то, что останется – по Воде развей.С Женою хочу повидаться… С мамкой твоей…

Не успел сказать Отец слова эти, как стали силы его покидать.

Подхватил Орест Отца на руки, обнял. И втретье почувствовал, как кровь в его жилах застыла, а душа вся наизнанку вывернулась и мечется, и ноет, и плачет, в тоске заходится.

Помер Отец на руках у Ореста. Закрыл Орест ладонью своей глаза его мертвые, и подумал: «Не успел Отец правду мне свою отдать».

 

А вечером, когда Солнышко низко-низко опустилось, вот-вот Края Света коснется, стали Орест с Женою хоронить мертвеца.

Распахнул Орест браму настежь. Вытащили из хаты мертвеца. К самой Воде сухих веток натаскали. Сверху мертвеца уложили.

Подожгли хворост. Вспыхнул Огонь.

Но не хочет мертвец гореть. Лижут его языки пламени и не сжигают.

Посмотрел тогда Орест на Солнышко-Красное и произнес:

- Прости, Отец!

И взвился Огонь до самого Солнца. И вобрало в себя Солнце Огонь.

Смотрят Орест с Женою, а от мертвеца только кучка пепла осталась.

Собрал Орест пепел и развеял его по Воде.

Но не принимает Вода мертвеца. Обратно на Землю выносит.

Окунулась тогда Жена в Воду и произнесла:

- Прости, Мать!

И приняла Вода пепел. И зародила в Жене новую жись.

 

Вышла Жена из Воды счастливая. Беременная. Смотрит, а Орест сидит на том месте, где костер был, обхватил голову руками и плачет.

- Не плачь, Оресте, - говорит Жена. – Мы с тобой новую жись зачали.

- Да разве ж это жись?! – сквозь слезы закричал Орест.

- А чем и не жись? Все у нас есть: любовь, еда… дите скоро будет… Это и есть – жись.

- Правды в нашей жисти нету! Не успел я ее, дурак, у Отца взять.

- Помер твой Отец. И правду свою с собой унес. Нету теперь никакой правды. Зато есть жись, - сказала Жена и осторожно потрогала свой живот.

 

На этом можно было бы и закруглиться, но история-то – темная, путанная, мотузная…

Один конец мотузочки сам в руки Оресту попал, а до другого конца ой как нелегко добраться.

Затосковал Орест. Правду стал искать, Отца стал звать. А Жена – наоборот: успокоенная стала, довольная.

Звал-звал Орест Отца – и пришел Отец к нему ночью, во сне, явился. И так светло Оресту стало в хате от явления этого, прям, как от взгляда живого Отца. А как же? Ведь Свет-то был отцовский. И так спокойно стало Оресту от голоса явления этого, прям, как от слов живого Отца. А как же? Ведь голос-то был отцовский. И так тепло стало Оресту от прикосновения к этому явлению, прям, как от прикосновения к живому Отцу. А как же? Ведь прикосновение-то было отцовское.

Взял Отец руку Ореста в свою руку, посмотрел прямо в глаза Оресту и говорит:

- Сынок, ты звал меня? Я пришел.

Спрашивает Орест:

- Отец, где теперь искать тебя?

- Зачем я тебе?

- Хочу знать правду твою.

- Иди по Белу-Свету – там найдешь меня. Отдам я тебе правду свою.

Сказал так и исчез. А Орест проснулся.

Смотрит, а Жена уж стоит с глазами, полными слез, животом своим браму загораживает. Слышала она разговор Ореста с Отцом.

- Не пущу! – кричит. – Не пущу! Умер твой Отец! И правда его вместе с ним умерла! Вот она! Вот она, правда, здеся! – и пальцем в живот свой тычет.

Подошел Орест к Жене. Поцеловал. Отстранил от брамы.

- Сына Орестом назови, - сказал тихо.

- Ну а как же еще?.. Ведь других-то имен и нету у нас, - заплакала Жена.

И вышел Орест из хаты.

 

Так все это было или как-нибудь иначе – неизвестно. Известно только, что очутился Орест за Краем Света, и первое, что увидел – Море-Окиян.

И сказал Орест:

- Мать-Вода, помоги мне Отца моего найти.

Выплывает из Моря-Окияна мудрый Сом. Спрашивает у Ореста:

- Зачем ты ищешь своего Отца?

Отвечает Орест:

- Не успел я, дурак, у него правду взять. Но сказал мне Отец, что, если найду его, - отдаст он мне правду свою.

Говорит тогда мудрый Сом:

- Садись мне на спину. Покажу я тебе всю Воду. Может, и найдешь здесь своего Отца.

Сел Орест Сому на спину и ушел под Воду.

Долго плавали. Сначала Оресту ничего было под Водою, сносно. Вокруг – травы диковинные, рыбки всякие, твари непонятные… Но, чем глубже опускался мудрый Сом под Воду – тем темнее становилось. И стало Оресту страшно. И мерещатся ему вокруг чудовища необыкновенные, образины поганые. Наконец, доплыли до самой глубокой глубины.

И увидел Орест мрак кромешный. И не было во мраке ни чуть-чуть Белого Света.

Одним словом, увидел Орест черта невидимого. Волосы от страха на голове у Ореста встали. Говорит он черту:

- Нет, не Отец ты мне. И не нужна мне твоя правда.

А черт ему на это:

- Так просто теперь от меня не уйдешь. Оставишь у меня треть своей жисти. А не хочешь отдавать – оставайся. У меня, хоть и не видно ни черта, а тоже правда, тоже свет.

- Не-а, не такой Свет я видел во взгляде своего Отца. Не нужна мне твоя правда.

Сказал так Орест и почувствовал, что состарился на одну треть своей жисти.

Вынес Ореста мудрый Сом с самой глубокой глубины и сбросил на Землю. И первое, что увидел Орест на Земле – чащоба лесная.

И сказал Орест:

- Мать-Земля, помоги мне Отца своего найти.

Выбегает из лесной чащобы серый Волк. Спрашивает у Ореста:

- Зачем ты ищешь своего Отца?

Отвечает Орест:

- Не успел я, дурак, у него правду взять. Но сказал мне Отец, что, если найду его – отдаст он мне правду свою.

Говорит тогда серый Волк:

- Садись мне на спину. Покажу тебе всю Землю. Может, и найдешь здесь своего Отца.

Сел Орест серому Волку на спину и ушел в чащобу лесную.

Долго бежали. Сначала Оресту ничего было на Земле, сносно. Вокруг деревья шумят, птицы поют, кузнечики стрекочут. Но, чем дальше в чащобу лесную убегал серый Волк, тем громче звуки становились. И стало Оресту страшно. И слышатся ему вокруг стоны людские предсмертные, и плач матерей, и рыдания жен.

Наконец, добежали до самой густой чащобы лесной.

И услышал Орест, как Земля взрывается. И не хватало слуху, чтобы слышать эти взрывы. Одним словом, услышал Орест черта неслышимого.

У Ореста от страха мурашки по спине побежали. Говорит он черту:

- Нет, не Отец ты мне. И не нужна мне твоя правда.

А черт ему на это:

- Так просто теперь от меня не уйдешь. Оставишь у меня треть своей жисти. А не хочешь отдавать – оставайся. У меня, хоть и не слышно ни черта, а тоже правда, тоже свет.

- Не-а, не такой Свет был в словах Отца моего. Не нужна мне твоя правда.

Сказал так Орест и почувствовал, что состарился еще на одну треть своей жисти.

Вынес Ореста серый Волк из самой густой чащобы лесной и сбросил со спины. Аж на синее Небо. И первое, что увидел Орест на Небе – тучи свинцовые.

И сказал Орест:

- Мать-Хмара, помоги мне Отца своего найти.

Вылетает из туч свинцовых Орел хижий. Спрашивает у Ореста:

- Зачем ты ищешь своего Отца?

Отвечает Орест:

- Не успел я, дурак, у него правду взять. Но сказал мне Отец, что, если найду его – отдаст он мне правду свою.

Говорит тогда Орел хижий:

- Садись мне на спину. Покажу тебе все Небо. Может, и найдешь здесь своего Отца.

Сел Орест Орлу хижому на спину и ушел в тучи свинцовые.

Долго летели. Сначала Оресту ничего было по Небу лететь, сносно. Вокруг сапфиры да аметисты сверкают. Но, чем выше в тучи свинцовые улетал Орел хижий, тем драгоценностей все больше и больше становилось. И стало Оресту страшно. Хотел Орест драгоценности руками потрогать, да проходят руки сквозь камни, как сквозь пустоту.

Наконец, долетели до самого верха туч свинцовых.

И начал Орест задыхаться. И почувствовал он, что на Небе – как внутри камня драгоценного. Одним словом, прикоснулся Орест к черту пустому.

От страха у Ореста холодный пот на теле выступил. Говорит он черту:

- Нет, не Отец ты мне. И не нужна мне твоя правда.

А черт ему на это:

- Так просто теперь от меня не уйдешь. Оставишь у меня треть своей жисти. А не хочешь отдавать – оставайся. У меня хоть и нет ни черта, а тоже правда, тоже свет.

- Не-а, не такой Свет был в прикосновении Отца моего. Не нужна мне твоя правда.

Сказал так Орест и почувствовал, что состарился на три трети своей жисти.

Вынес Ореста Орел хижий с самой вышины небесной и сбросил со спины.

И очутился Орест… на Краю Света. И первое, что увидел Орест – хату мазаную и стриху соломенную, и цветы вокруг посажены, все как полагается. А над хатой Солнышко-Красное висит, светит и греет.

«Вот, где Отца надо было искать, вот, где Белый Свет, вот, где правда», - подумал Орест. Но, прежде, чем идти к Солнышку, решил в хату свою заглянуть.

Распахнул браму и видит самого себя. И жену свою рядом с собой.

- Здорово, - говорит, - Оресте.

- Здрастуй-здрастуй… старик, - отвечает Орест. – Кто таков?

- Отец я твой. Помирать к тебе пришел.

- Пошто ушел от нас с мамкой?

- Правду искать.

- Нашто она тебе, правда эта?

- Самому она мне ни к чему. Для тебя принес. Некому мне больше ее отдавать. Один ты у меня на всем Белом Свете. Как помру я – сожги Огнем меня, а то, что останется – по Воде развей.

Сказал так и пошел к Солнышку-Красному.

Долго шел. Все ноги вкровь изранил. Но не было в нем страха, и боли тоже не было. Потому что не к черту шел, а к Отцу, по Белому Свету, на Солнышко-Красное.

И много всякого разного народу повстречал на пути своем Орест, и в разные стороны Света все эти люди шли, но только все – к Отцам своим, все – к Солнышку.

Пришел Орест на Солнышко. Ну, тут уж и Отца своего встретил.

Посмотрел Отец на Ореста – и кровь в жилах застыла.

Обнял Отец Ореста – и душа наизнанку вывернулась.

И сказал Орест Отцу:

- Сынок, ты звал меня? Я пришел.

И снова все непонятно стало Оресту: кто кого звал? кто к кому пришел? кто – Сын? кто – Отец? И кто такой он сам, Орест? Кто жив? Кто мертв? Кто в Воде? Кто на Земле? Кто на Небе?

Понятно только одно: вокруг – Белый Свет, а посередине – Край Света: мазанка под стрихою. И еще правда. Правда… А что правда?.. Правда – она и есть та самая мотузочка, о которой, если кто конечно помнит, еще в самом начале говорилось. Да только нету у этой самой мотузочки ни начала, ни конца…

Ну, а сказу – канец, а кто слушал – маладец.

 

 

 

 

ДРУГОЙ СКАЗ-РАЗ-СКАЗ

КОЛДУН

 

 

 

 

Там, где заканчивается березовая роща, протекала речка, окруженная сочными лугами. На лугах паслись коровы и козы. А как заканчивались луга, и начинались холмы, поросшие цветами и кустами, жили-были там люди. Неплохо жили, нормально…

Ребятишки купались в речке, иногда целой ватагой ходили в рощу за грибами да за ягодами. В общем, ни в чем себе не отказывали. Игры там всякие, хороводы… А как же?

Бабы рожали, конечно. А иначе, откуда же ребятишкам взяться? И так бабы наловчились это делать быстро и хорошо, что и не остановить их было. Хлебом не корми – дай ребеночка родить. Да никто им и не запрещал. Рожали вволю.

Мужики, те, конечно, работали. Землянки рыли, рыбу в речке ловили, зверя в роще загоняли и всякое другое. Домой приходили уставшими. Поздно вечером.

А перед землянкой уж каждого своя баба ждет. Вот ты хоть тресни, а переспи с ней всенепременно. Не может баба без этого. Да и мужик недолго кочевряжился.

Так и жили. И было у них – не холодно и не жарко, а как раз так, чтобы и в речке можно было покупаться каждый день, и детей нарожать сколько угодно, и провианту в землянку натащить немеряно. А все потому, что Солнышко у них было очень ласковое. Да и люди его не обижали, слушались: вставали вместе с ним и песни ему пели, ложились вместе с ним и благодарные слова ему говорили.

Жили они, жили – не тужили.

Один раз прибился к ним какой-то чужой человек. Кто таков? Откудова? Никто ничего не знал. Хотели спросить его, а он в ответ: каля-маля… Песен, значит, петь не умеет. Оставили его все-таки жить с собой. Дали землянку: ни хорошую, ни плохую, обыкновенную. Подумали, поживет, пообвыкнется – может, хоть не песни петь, так слова благодарные научится говорить.

Но нездешний человек был странный. Жил сам по себе. Присматривался, правда, прислушивался. То стоит на берегу речки и за голыми ребятишками наблюдает, то зайдет в какую-то землянку и на рожающую бабу молча уставится.

Ребятишки и бабы стали мужикам на него жаловаться: так, мол, и так, непонятный он какой-то, чужой, молчит завсегда.

Пришли мужики к чужаку. Говорят:

- Ты че ента? Скока ден живешь серед нас, а ниче не кажешь? Мы тя не понимам. Бабы и робяты боятся тя, пугаются…

И тут чужак заговорил:

- Да вы че, мужики?.. Учился я все время вашему говору. Теперь понятен он для меня.

- Ну, тогда ладноть. Живи серед нас дале. Токмо бабу себе заведи каку-никаку…

- Зачем?

- А чтоб, ента, робят тебе нарожала. Вона они у нас каки! Любо глазу.

И девку чужаку привели, которая на него еще раньше свой глаз положила. Оставили их в землянке. И стали ждать, когда у них детишки появятся. Но дни сменяли ночи, а девка так и оставалась девкой. И детишек от чужака не рожала.

Люди, сидевшие вокруг землянки в ожидании, удивлялись:

- Ента как жа?.. Че тако?..

А потом из землянки выбежала девка. Она ржала, как лошадь, и ничего не замечала своими глазами вокруг.

- Ты чаво ржешь конякой? – спросили люди.

А она ничего не отвечает, – только ржет, и все. Так и побежала куда-то за луга, за речку, за березовую рощу… а куда далее – никто не знал. Одним словом, никто ее больше никогда не видел.

Разошлись люди по своим землянкам в недоумении, мол, чудеса, да и только. Но чужака с той поры стали остерегаться, побаиваться.

 

 

Нельзя сказать, что чужаку не понравилась та девка, которая потом от него убежала, потому что была она и румяна, и пригожа, и весела. Просто чужак был не такой, как все люди. Очень мозговитый был. А когда видел что-нибудь или слышал чего, тут же начинал думать своими мозгами, какую бы ему из увиденного или услышанного получить выгоду. Он поэтому и песен петь не умел, и слова благодарности так и не научился говорить, а просто молол что-то своим языком, похожее на человеческое, так, чтобы люди его понимали, и все.

Прибившись к людям, он сразу понял, что больше всего люди любят и почитают. Это и не мужики, и не бабы, и даже не ребятишки, а само Солнышко.

«Вон какую выгоду имеет Солнышко», - думал чужак. – «Ему люди и песни поют, и слова благодарности говорят… Почитают и любят… А как же я? Я ведь гораздо мозговитей людишек. Почему же они меня не почитают и не любят?»

Однажды пошел чужак в березовую рощу. Ягод и грибов там видимо-невидимо. Но чужак даже не смотрит на все это.

Видит чужак – мужик на зверя охотится. Говорит чужак мужику:

- Мужик, иди сюда.

Ну, мужик, конечно, подходит.

- Руби вот эту березу.

Удивляется мужик, но березу рубит.

- А теперь очисти ее от веток.

Мужик выполняет.

- А теперь иди за мной и березу с собой тащи.

Притащил мужик березу в самый центр, между речкой и рощей.

- А теперь втыкай ее в землю, так, чтобы из всех землянок ее видно было.

Тут прибежали люди, удивляются, зачем это чужаку понадобилось кол в землю втыкать? Детишки под ногами вертятся. Им тоже ведь интересно.

Мужик воткнул отесанную березу в землю и проткнул ею самого непоседливого и любопытного ребятенка.

Но никто на это не обратил внимания, потому что от березы, прямо супротив Солнышка, пролегла какая-то полоска, и люди очень изумились этим.

Сначала пытались ее руками собрать. Ничего не получается. Тогда они спрашивают у чужака:

- Ты че ента? Зачем березу в землю воткнул, как кол в жопу?

Отвечает чужак:

- Это не кол в жопе, а это - часы. Теперь меня так и называйте. Часы. Я теперь не чужак. Я – часы.

- Каки таки часы? Мы тебя лучше Колвжопе будем называть.

Но чужаку не понравилось имя Колвжопе. Уж ему люди обещали и попроще его называть: Колжопом, Копом, Клопом… но чужак не соглашался с этими именами. Долго спорили, да рядили. До тех пор, пока Солнышко не начало за рощу закатываться. Люди хотели поднять головы кверху и говорить слова благодарности Солнышку, но чужак остановил их.

- Теперь вам не надо задирать ваши бошки. Посмотрите на часы, они как раз на речку показывают, вон, полоска прямо на воде лежит.

Люди опустили головы долу и видят: кол прямо на воде лежит.

- От так кол… - сказали люди.

- А кем вам дан этот кол?

- Тобою, тобою, чужак, кол нам дан.

- Вот и нечего меня называть чужаком. Называйте меня Колданом.

- Будь по твоему, - согласились люди и разошлись по своим землянкам, потому что Солнышко уже село за рощу.

С тех пор люди стали петь свои песни и произносить слова благодарности не Солнышку, а Колдану.

Вот какой мозговитый оказался чужак.

А ночью, когда в небе светила полная луна, Колдан почувствовал себя плохо, наверное, слишком много сил потратил на придумывание солнечных часов. Так или иначе, но, когда луна поднялась еще выше, Колдан совсем обессилел, а самое главное, почти перестали работать его хитроумные мозги. Собирая свои последние силы, цепляясь руками за траву, Колдан вылез из своей землянки и подполз к ребятенку, которого вечером проткнули березовым колом и никто этого не заметил. Но не заметили этого только люди. А Колдан, благодаря своим выгодным мозгам, все примечал.

Так вот, Колдан подполз к ребятенку и посмотрел в его глаза.

«Еще живые», - пронеслось у него в мозгах.

И, хотя кол пришелся ребятенку в самое сердце, кровь еще бегала в его жилах. Потому-то и глаза были живые.

Сначала Колдан хотел съесть сердце ребятенка, но потом понял, что для этого нужно выдергивать кол из земли. Не в силах больше долго раздумывать, потому что мозги его ослабели, Колдан впился своими клыками в горло ребятенка и стал жадно пить его кровь.

Напившись досыта, Колдан почувствовал себя значительно лучше. Теперь в его жилах бежала настоящая, человечья кровь. Он поднялся на ноги и пошел в свою землянку, от удовольствия напевая песню. Только песня у него получалась не человечья, а какая-то его, чужая, колдавская.

 

После того, как Колдан стал сильным и еще мозговитей прежнего, все люди его боялись. Теперь они должны были смотреть все время долу, распевать колдавские песни и разговаривать на колдавском языке. А если кто-нибудь этого не выполнял, не со зла, конечно, а просто по привычке, того Колдан надевал на кол. А после, ночью, выпивал кровь такого нерадивого человека.

Но нерадивых было мало, и люди, которым было жаль своих казненных земляков, хоть они и не признавались в этом даже друг другу, продолжали терпеть колдавские порядки.

И все бы ничего, но стало на людей обижаться Солнце. Теперь было так: то холодно – то жарко, то темно, как у самого Колдана в жопе, - то светло. Ничего не понятно! Черте что!..

Конечно, люди от этого страдали еще больше, чем от того, что Колдан пьет их кровь.

- Все из-за Колдана проклятущего, - говорили они друг дружке шепотом, - Подохнем скоро на своей земле…

Но на Солнце продолжали несмотреть.

Наконец, собрались мужики, все до одного, и пошли к Колдану, который и не замечал ничего такого особенного. Напьется себе крови человеческой – и хоть трава ему не расти.

Пришли мужики к Колдану. Так, мол, и так, говорят, совсем житья никакого не стало, говорят, Солнце на нас совсем разобиделось. Выдернем мы кол поганый из земли нашей.

Пораскинул Колдан своими мозгами и говорит:

- Нельзя выдергивать кол из земли. На него отцы ваши надеты. Но знаю, знаю, мужички, что может спасти вас.

- Что? – хором спросили мужики.

- Чудо! Только чудо!

- Так дай же нам чудо…

- Хорошо, будет вам чудо. Когда тень от кола упадет на воду – приходите к речке. Я буду чудо творить. Покажу вам чудо. И не одно, а целых три. Будет еще и четвертое чудо, только вы его уже не увидите.

Еле дождались мужики вечера. Побежали на речку. И баб своих взяли с собой и ребятишек. Только один молодой мужик, у него недавно молоко на губах обсохло, не пошел вместе со всеми. Да и то, только потому, что этим вечером первый раз привел к себе в землянку молодую бабу. Вот они вдвоем и не пошли вместе со всеми. Очень им хотелось поскорее ребятенков наделать.

Что ж, дело молодое.

Пришли люди на берег речки, смотрят, а Колдан их там уже поджидает. Стоит прямо на тени от кола, а напротив – Солнышко красное за рощу садится. Но люди Солнышка-то не видят, просто догадываются, да и то – только некоторые, что есть оно, есть, просто за их спинами, но все же - есть.

Кто-то закричал:

- Ну что, Колдан?! Купаться, что ли собрался перед тем, как чудо творить?

- Нет, нет, не купаться, - отвечает Колдан. – Подождите, сейчас тень от кола исчезнет – тогда увидите чудо. – А сам так посмотрел на того, кто спрашивал, своим промозглым взглядом, что вопросительный человечек сам по себе побежал, побежал, по тени, по тени, добежал до кола, воткнутого в землю, и сам же подпрыгнув и извернувшись в воздухе, на этот кол и наделся. Не мила ему стала жизнь после промозглого взгляда Колдана.

 

Солнце скрылось за рощей. Исчезла тень от кола. Луна еще не появилась на небе. Стало так темно, что и черта лысого не сыщешь в такой темноте.

Только Колдан стал светиться каким-то невразумительным синим светом. Может, он и не светился, но его одного только и видно было людям. Больше ничего не было.

Колдан одной ногой ступил в воду. И тут, о чудо! Вода затвердела. Колдан оглянулся на людей, мол, что, чудо или не чудо?

Кто-то в темноте сказал тихо-тихо, так, чтобы не слышал Колдан:

- А светится он от нашей крови, от крови наших отцов. Я сама как-то ночью вышла в уборную и видела, как он кровь сосал из моего отца, которого перед этим на кол посадил.

Какой-то мужской голос сказал громко, для Колдана:

- Разе ж ента чуда? Лед – он и есть лед. Абнакавенна ледышка…

- Дураки! Сволочи! Бляди! – закричал, загремел, протрубил Колдан. – Это не ледышка абнакавенна, а настоящие алмазы.

«Ах, алмазы», - подумали люди. – «Алмазы – это, конечно же, чудо».

- Войдите в реку и наберите полные карманы алмазов, - сказал Колдан. – Я потом вам расскажу, зачем они.

Люди вошли в реку и стали пригоршнями набирать алмазы в карманы. Алмазы так красиво и таинственно мерцали в синем свете Колдана, что люди слегка обезумели. Теперь уже никто не сомневался в том, что алмазы – это настоящее чудо.

Наполнив свои карманы, люди вышли на берег.

- Ты обещал три чуда! Давай следующее чудо! – загалдели они.

Отвечал им Колдан:

- Посмотрите в то место, которое вы очистили от алмазов.

Люди посмотрели, но увидели только песок, слабо отражающий колдавской свет.

- Пясок… - нерешительно, но уже алчно сказал кто-то.

- Пясок!... Это не песок, а настоящее золото. Выложите из карманов алмазы, войдите в реку и наполните их золотом.

Люди с таким рвением бросились собирать золото, что некоторых задавили, растоптали. Колдан тут же пил кровь погибших. Наконец, люди наполнили свои карманы золотом и, не дожидаясь указаний Колдана, стали высыпать его прямо на алмазы.

Обезумевшие, обезволенные, они купались, чертыхались, дрыгались, давя друг друга в золоте и алмазах, напоминая собой опарышей, возящихся в куче теплого говна.

Вконец обессилев, они уснули прямо на берегу, забыв о своих землянках. Такими их и застала восходящая полная луна.

А в это время, те молодые мужик с бабой, которые не пошли вместе со всеми, наделавшись всласть детишек, захотели передохнуть и попить чайку около своей землянки, так сказать, на свежем воздухе. Но выйдя из землянки, посмеиваясь и поцеловываясь, они жутко испугались. На небе не было ни Солнца, ни луны.

- Темно, как у Колдана в жопе, - сказал молодой мужик очень тихо, но в царящей вокруг тишине, его голос прозвучал, как раскат грома.

- И пахнет штой-то… дымом, штоли?.. – сказала молодая баба.

И они ушли обратно, в землю, прихватив своих детишек. И даже еще дальше, чем обратно, стал мужик врываться в землю со страху за свое семейство. А питались они корешками и жуками всякими, а иногда и крот попадался, и мышь различная.

 

- Спите, спите, мои верные, безвольные слуги, - сказал Колдан и захохотал. И смех его был страшен. И непонятно было, от чего ему смешно: от того, что выпил много крови или от вида обессилевших тел, лежащих на берегу. – Завтра, когда проснетесь обновленными, я дам вам третье чудо. И этим чудом будете вы сами, - и Колдан снова захохотал, да так, что из его глаз потекла выпитая им человечья кровь.

Потом, успокоившись, он собрал алмазы и сделал из них две большие треугольные колбы с такими узкими горлышками, что сквозь них еле-еле могла просочиться одна песчинка. Потом он собрал с берега весь золотой песок и наполнил им одну из колб. Полюбовавшись мерцанием колбы, наполненной золотом, Колдан соединил оба горлышка своей слюной, которая была липкой и черной, как свернувшаяся кровь.

Перевернув песочные часы золотой колбой вверх, Колдан почувствовал, что устал. Золотишко потихоньку струилось из верхней колбы в нижнюю, а Колдан уже присасывался к человеческим телам, раздуваясь при этом, чмокая и булькая.

 

Напился Колдан крови человеческой, смотрит, а уж весь песочек перебежал из верхней колбы в нижнюю. Снова перевернул Колдан часы, и побежало, заструилось золотишко. Люди стали подниматься с земли.

Солнышко выглянуло из-за рощи, но не услышав говора человеческого, и не увидев самих людей, потому что крови-то в них уже не было, снова спряталось.

А люди поднялись с земли, смотрят, что за чудо? Что за невидаль? Золото внутри алмазов бежит и само светится… Невдомек им было, что свет-то этот колдавской, противный обыкновенному, солнечному.

Смотрят они на этот свет, и глаз оторвать не могут. Диво! Да и только. И постепенно стал этот свет вбирать их в себя. Через глаза. Ведь что такое человек без крови? Так… фук один.

И вот оказались люди внутри песочных часов, извиваются, трутся друг об дружку, в золоте купаются. И сами светиться начали синим светом. И вместе с золотым песком из верхней колбы в нижнюю перетекают.

Сношались, конечно же, по дороге. Только никого не рождалось от этого сношения. Лишь свет колдавской становился все ярче и ярче.

А Колдан сидит напротив, смотрит на сношающихся людишек, и интересно ему.

- Вот вам и третье чудо, - говорит. – Только вам увидеть всего этого чуда невозможно. Зато мне потеха!

Колдан то смеялся, то кровавую слезу пускал, а людишки знай себе сношаются все быстрее и быстрее.

И долго этот срам длился. А сколько именно - невозможно сказать, потому что Солнышко и не выглядывало с тех пор из-за рощи.

Наконец, все людишки осыпались в нижнюю колбу часов. И что же? Так им стало тесно в этой самой колбе, что захрустели их черепушки, затрещали их косточки, полопалась их кожа. Смешалось все с бескровным мясом и выдавленными глазами. Одним словом, в говно превратились людишки.

А Колдану только того и надо. Разбил он верхнюю колбу, а к горлышку нижней присосался своими алчными губами. И сосет, и сосет, и выискивает своим раздвоенным языком по стенкам алмазным каждый сгусточек говняный, каждую капельку глазную. И потекло говно в его утробу, смешиваясь с кровью и увеличиваясь, и раздувая Колдана до невероятных размеров.

А когда колба пустой стала, Колдан рыгнул удовлетворенно и отвалился на землю. И такую сытость почувствовал он в своем раздувшемся теле, что так бы и лежал бесконечно в спокойствии и самодостаточности, излучая свой синий колдавской свет, вернее: не излучая, а поглощая, потому что свет тот был супротив обыкновенному.

 

Но тут мимо пробегала девка, которая когда-то с лошадиным ржанием убежала от Колдана. Все эти времена она бегала по земле, как окаянная. Измучилась, проголодалась… Когда Солнышко светило худо-бедно, она хоть видела куда бежать. А как Солнышко скрылось – совсем плохо стало. Натыкаться начала на камни и деревья, в воду проваливалась, об лед резалась. Изранилась так, что живого места на ней не было. Так и осталась девкой, потому что мужиков-то всех Колдан околдовал, а потом съел.

Так вот, бегала она, бегала в темноте, пока свет не увидела колдавской. Даже ржать перестала. Подбежала к Колдану, - и то ли обиду давнюю припомнила, то ли с голоду непомерного, - но вдруг, раз – и впилась зубами своими в горло Колдану. И потекла кровь человеческая, с говном смешанная, теперь из Колдана в девку.

Раздулась вся, вот-вот кожа лопнет. А Колдан – наоборот, усыхает, уменьшается, повизгивать начал.

А когда Колдан совсем уж в комарика превратился, невмоготу стало девке удерживать внутри себя жратву эту. Ноги девки как-то сами собой раскорячились, вверх задрались, и тут из ее промежности как забило, как полилось, как потекло!..

А комарик, Колдан то есть, прозвенел тихонько-тихонько: вот вам и четвертое чудо – не баба, а родила. Сказал, и полетел куда-то восвояси, на чужбину, отсиживаться да мозговать о выгоде своей.

Конечно, ничего, кроме сгустков свернувшейся крови и говна вонючего, не могла родить девка.

В общем, померла она от этих родов. Померла, так и не узнав в своей несчастной жизни мужика. Глупо так померла, без Солнышка, при одном лишь колдавском свете.

Вот так. А как же еще?

 

Остались на земле, точнее, в земле, мужик с бабой, которые не пошли вместе со всеми, да их ребятишки.

Спервоначалу было им ничего, сносно, под землею жить. Научились как-то в темноте руками корешки нащупывать. Ели – что было. Но ребяток становилось все больше и больше. И рожались они какие-то нечеловеческие, шустрые, как кротенята. И слепые, потому что никогда Солнышка не видали.

И заныло бабье материнское сердце.

- Слышь, мужик, че скажу тебе…

- Че?

- Робятки у нас какие-то чудные родятся… Те, первые – куды ни шло… а новые, пощупаю их, а они какие-то хиленькие да жиденькие… Будто бы и не наши, как поганки болотные.

И стала баба точить мужика. Совсем житья ему не стало. То ревет не своим голосом баба, то вдруг замолчит, затаится вся, как чокнутая.

- Ты че, баба, совсем самошедшая стала?

- Слышь… мужик… иди наверх… А мы с робятками за тобой. Не могу я без Солнышка. И детей не хочу рожать!.. Жизнь, че ли, без Солнышка-то?..

- Нету!.. Нету там никакого Солнышка! – закричал мужик на бабу, а потом вдруг заплакал.

Но скоро совсем невыносимо стало жить под землей. Потекла из всех щелей липкая, вонючая жижа.

- Говно, че ли?.. – недоумевали мужик с бабой.

И полез тогда мужик наверх, в свою землянку. А баба с ребятишками, как квочка с цыплятами, за ним, за ним.

Так доползли до землянки. Говорит мужик:

- Ты, баба, оставайся здеся с робятами, а я пойду наверх… Все равно помирать. Утонем скоро в говне.

- А вдруг там Солнышко красное уже светит? – говорит баба. – Ты хоть песни дедовские помнишь?

- Неа… Ниче не помню, - отвечает мужик бабе. – Ни песен славных, ни слов благодарных. Разве ж тут упомнишь че?.. Ну, да делать неча. Была, не была.

Перецеловал всех деток своих мужик. Плачут все. И без того мокро под землей, а тут еще слезы…

Подошел мужик к бабе. Обнялися с ней, обменялись слезами горючими.

- Ох, горе! Горе како-о-о-о-о-о-о!.. – завопила баба.

- Не ори! Детишков еще пуще напугашь! – тихо, но строго сказал мужик и с этими словами вышел на землю.

И, конечно же, не увидел никакого Солнышка.

Сначала ему ударил в глаза синий колдавской свет. Потом мужик пообвыкся немного, попритерпелся, глаза протер и думает: «Неа… не настояшший ента свет. Глаза болят от его и не проходят».

Подумал так и закрыл свои глаза, чтоб помирать, значит.

А, закрывши глаза, увидел, что сквозь веки, колдавской свет красным делается. А увидев красное - уж и кровушку свою вспомнил.

Вспомнил!

И так с закрытыми глазами, лицом в небо, и запел, и запел, заголосил, прям зашелся, как соловушко, залился песней славною, забылся в песне дедовской:

- Спаси-Спаси-Спаси, Спасибо-Спаси-Бо-Спаси-Бог, Спаси-Бог-Солнышко, Спаси-Бог-Солнышко-Красное, Спаси-Бог-Солнышко-Ласковое, Спаси-Спаси-Спаси-Бог-Землю, Спаси-Бог-Мать-Сыру-Землю, Спаси-Бог-Рожаницу, Спаси-Бог-Страдницу, Спаси-Спаси-Спаси-Бог-Меня, Спаси-Бог-Меня-Продолжи, Спаси-Спаси-Спаси-Бог-Человека, Спаси-Бог-Человека-Разумного…

 

Ну, что еще тут можно сказать?

Вышло из-за рощи Солнышко Красное, Солнышко ласковое.

Вобрала в себя Мать Сыра Земля всю нечисть колдавскую.

Выскочила баба из землянки. Упала рядом с мужиком. И целует его, и обнимает, и щурится счастливо на Солнышко глядючи.

А мужик, знай, поет себе, только теперь глаза открыл. И не больно ему. Ведь Солнышко-то ласковое.

Высыпали из землянки на белый свет ребятишки. Не успели пообсохнуть на Солнышке, как побежали на речку, купаться, значит. Уж, и резвились, и плескались, и отмывались, и носились по берегу, как угорелые.

В общем, все на этот раз закончилось ни плохо, ни хорошо, нормально…

 

 

 

 

 

 

ТРЕТИЙ СКАЗ

ПЕСНИ ПАСТУШКА

 

 

 

 

Разбудил отец сына рано-рано.

Разбудил отец сына ни свет, ни заря.

Разбудил отец сына до первых петухов.

Погладил отец сына рукой своей дряхлой по буйной голове.

Открыл сын глаза свои.

Увидел отца.

Увидел мать свою за спиной отцовской.

Стоит, платком глаза утирает.

Разбудил отец сына.

Говорит:

«Вставай, сынок, просыпайся.

Вставай-за дела принимайся.

Было время – водил я корову-кормилицу нашу пастись в Золотые Луга.

Теперь твой черед».

Отвечает сын отцу:

«Еще Солнышко-красное не вставало.

И я вставать не хочу.

Зачем разбудил меня рано-рано?

Зачем разбудил меня ни свет, ни заря?

Зачем разбудил меня до первых петухов?»

Говорит отец таковы слова:

Когда Солнышко-красное встанет – встречай его на Золотых Лугах.

Мой отец встречал там Солнышко.

Потом я встречал.

Теперь твой черед.

А не встретишь – обидится Солнышко-красное.

Не взойдет из-за пригорочка.

Умертвит тогда весь Белый Свет Марена –злющая.

Заберет весь Белый Свет Марена-проклятущая.

Она под Землею-сырою томится.

Мраком-смрадом из Земли сочится.

Она род пастуший хочет истребить.

Хочет Белый Свет навеки погубить».

Спрашивает сын отца:

«Скажи, отец, скажи, Пастушок, скажи Пастушок Пастушку:

Как Марену победить?

Как ее перехитрить?»

Говорит отец таковы слова:

«Возьми Дудочку-подруженьку.

Возьми Дудочку-отцовскую.

Возьми дудочку заветную.

Она тебе поможет.

Я ее от отца своего получил.

Я ее пуще жизни хранил.

Теперь твой черед.

На Дудочке играй –

Солнышко высоко поднимай –

Речку-чистую освещай –

Землю-матушку ублажай.

Береги Дудоку пуще собственной жизни.

Она из беды выручает.

И правде наставляет».

Встал Пастушок, оделся-подпоясался.

Дудочку за поясок засунул.

Вышел во двор.

На дворе – тише тихого.

На дворе – серее серого.

На дворе – мертвее мёртвого.

Зевнул Пастушок, потянулся.

Вывел корову из хлева.

С отцом-матерью простился.

В путь-дороженьку пустился.

 

Спрашивает Пастушок у Дудочки:

«Скажи-скажи, Дудочка.

Скажи-скажи, заветная.

Скажи-скажи, отцовская:

Чего в пути остерегаться?

Чего в дороге опасаться?»

Отвечала Дудочка, Дудочка-подруженька:

«Пока я с тобой – смело иди по отцовскому пути.

Нечего в дороге опасаться.

Нечего в пути остерегаться.

В Луга Золотые придешь – опасайся Марены-проклятущей.

Остерегайся Марены-злющей».

 

Шел Пастушок, шел – поля неоглядные прошел.

Шел Пастушок, шел – болота зыбкие прошел.

Шел Пастушок, шел – поля неоглядные прошел.

Долго ли, коротко ли шел – в Луга Золотые пришел.

Посмотрел Пастушок на пригорочек – Солнышко-красное проснулось.

И запели птицы в небе синем.

Затрепетали листики под свежим ветерком.

Запахли цветы луговые.

Засверкали травы изумрудами.

Омылось все росою утренней.

И засияли луга чистым золотом.

Отпустил корову Пастушок пастись в луга.

Сам на пригорочек взобрался.

Там увидел бел-горюч-камешек.

Из-под бел-горюч-камешка Речка-чистая бежит.

Сел Пастушок на бел-горюч-камешек.

Достал из-за пояска Дудочку.

Подул в нее дыханием своим.

И запела Дудочка-заветная.

И сказала Дудочка-отцовская:

«Ой свети-свети, ясно-Солнышко!

Ой беги ясно-Солнышко по небу!

Ой отсчитывай ясно-Солнышко день-деньской,

Миг за миг, день за день, лето за зиму.

А я – Пастушок,

Ясну-Солнышку дружок,

На дудочке играю –

Лелю славу воспеваю!

Ой беги-беги, Реченька!

Ой струись-теки, чистая!

Отражай Белый Свет собой-зеркалом,

Умывай Белый Свет чистой правдою!

А я – Пастушок,

Чистой-Реченьке – дружок,

На Дудочке играю –

Дане славу воспеваю!

Ой живи-рожай, Земля-матушка!

Приноси, Земля-мать, жертву-вечную!

Ты рожай, Земля-мать, жизнь явную,

Жизнь-явную – быстротечную!

А я – Пастушок,

Земле-матушке – дружок,

На Дудочке играю –

Жизни славу воспеваю!»

 

Пока пела Дудочка свои песенки, Солнышко высоко поднялось.

К самому пригорочку из Речки две Русалки выплыли.

Выплыли – на молоденького Пастушка поглазеть.

Выплыли – песенки Дудочки послушать.

Говорят Русалки Пастушку:

«Пастушок- Пастушок, ты – буйная головушка.

Ты такой хороший.

Ты такой пригожий.

Ты такие красивые песенки знаешь.

Ты такие правдивые песенки поёшь.

Не пора ли тебе отдохнуть?

Пойдём с нами купаться.

Пойдём с нами плескаться.

Пойдём с нами резвиться-веселиться».

Посмотрел Пастушок в луга – корова его спокойно пасётся.

Посмотрел Пастушок в небо – Солнышко высоко висит.

Сильно припекает.

Посмотрел Пастушок на Речку – течёт она, струится.

Течёт Речка, Струится, хрусталём искрится.

Захотелось Пастушку в Речке искупаться.

Захотелось молоденькому с Русалками порезвиться.

Снял он с себя одежду.

Положил на бел-горюч-камешек.

А Дудочку сверху положил.

Сказал Дудочке таковы слова:

«Отдохни, Дудочка.

Отдохни, подруженька.

Мы с тобой Солнышко высоко в небо подняли.

Мы с тобой Реченьку-чистую осветили.

Мы с тобой Золотые Луга оживили.

Корова-кормилица спокойно пасётся.

А я пойду с Русалками поиграю».

И пошёл Пастушок в воду мыться-купаться.

И пошёл Пастушок в воду резвиться-плескаться.

Русалки его в губы жаркие целуют.

Русалки его ручками своими обмывают.

Русалки его хвостиками нежными щекочут.

Моют-целуют-щекочут.

Сами смеются-хохочут.

Накупался Пастушок, наплескался.

Выходиться из воды собрался.

А Русалки ему говорят:

«Пастушок-Пастушок, не ходи на бережок.

Мы под воду уйдём, а ты нас догони».

И ушли Русалки под воду.

А Пастушок за ними вдогонку пустился.

Долго ли, коротко ли плыли – далеко-глубоко заплыли.

Русалки плывут-убегают.

Пастушок плывёт-догоняет.

Плывёт-догоняет – догнать не может.

Выбился Пастушок из последних сил.

Стало под водою так темно, что и Русалок не видно.

Стало под водою так тихо, что и Русалок не слышно.

Испугался Пастушок – увидал другой бережок.

Оглянулся назад – Золотых Лугов не видать отсюда.

Вышел Пастушок на другой бережок.

 

На другом бережке – тише тихого.

На другом бережке – серее серого.

На другом бережке – мертвее мёртвого.

Весь бережок холодным каменем укрыт.

Небо тучами заволокло.

Солнца-красного не видно.

Ветер неподвижным смрадом напоён.

Вода в речке вздыбилась - не течёт.

Говорит Пастушок таковы слова:

«Обманули меня Русалки лживые.

Заманили меня в царство мёртвое-неподвижное.

Заманили меня, Пастушка, и оставили.

Нет со мной Дудочки, чтоб Солнышко в небо поднять.

Нет со мной подруженьки, чтоб Реченьку осветить.

Нет со мной заветной, чтоб берег оживить».

 

Засверкали в небе чёрном огненные молнии.

Загремели в небе чёрном громы грозные.

И явилась Пастушку сама Марена-злющая.

И явилась Пастушку Марена-проклятущая.

Вместо глаз у неё – две чёрных пропасти.

Из ноздрей её – смрад-зловоние исходит.

Из пасти – ядовитая пена стекает.

Из пасти стекает – камни серые разъедает.

Камни серые разъедает – глубоко под землю проникает.

Вместо груди у неё – две скалы чёрные.

Вместо рук у неё – два змея летучие.

Вместо ног у неё – два гада ползучие.

Живот у неё – железный.

Голова у неё – зола истлевшая.

Говорит Марена Пастушку:

«Пастушок-Пастушок, ты меня не бойся.

Это я прислала за тобой Русалок лживых».

Обернулась Марена девой прекрасною.

Говорит Марена Пастушку:

«Как увидела я тело твоё сахарное – покой потеряла.

Как почуяла кровь твою жгучую – любовью к тебе воспылала.

Как услышала я голос твой медовый – захотела любви твоей вечной.

Желанна ли я тебе, как ты мне желанен?

Мила ли я тебе, как ты мне мил?

Люба ли я тебе, как ты мне люб?

Пастушок, Пастушок, отдайся мне».

Подалась дева всем телом своим трепетным к Пастушку.

Протянула дева руки свои нежные к Пастушку.

Обратила дева взор свой призывный к Пастушку.

Говорит Пастушок деве:

Мне желанно Солнышко-красное.

Мне мила Реченька-чистая.

Мне люба Земля-живая.

Не нужна мне твоя любовь.

Не освещает тебя Солнышко-красное.

Не отражает тебя Реченька-чистая.

И Земля-живая тебя не рожала.

Рано мне, Пастушку, помирать в объятиях твоих».

Обернулась дева вновь Мареной-злющей.

Молниями заполыхала.

Громами загромыхала.

Говорит Пастушку таковы слова:

«Никто ещё до тебя не отказывался от любви моей.

Не откажись же и ты от гостеприимства моего.

Оставайся в моём царстве мёртвом живым.

Ты и сам светел, как Солнышко красное.

Ты и сам красив, как Реченька чистая.

Ты и сам правдив, как Земля-живая.

Оставайся жить у меня».

Отвечает Пастушок Марене:

«Не могу я остаться в твоём царстве мёртвом.

На том берегу ждёт меня моя Дудочка-подруженька, одна-одинёшенька.

На том берегу корова моя пасётся без присмотра, одна-одинёшенька.

На том берегу отец-мать меня ждут-плачут, одни-одинёшеньки.

Отпусти меня на живой берег.

Я пришёл к тебе не по своей воле.

Ты меня хитростью сюда заманила».

Разгневалась Марена-злющая.

Рассердилась, проклятущая.

Обратилась в мрак кромешный.

Обратилась в холод студёный.

Обратилась в смрад трупный.

Говорит Пастушку таковы слова:

«Никто ещё не отказывался от гостеприимства моего.

Не откажись же и ты от службы моей.

Никто ещё не уходил из царства моего на берег живой.

Возьми же меня туда с собой.

Возьми меня с собой рабынею верной.

Сделаю для тебя всё, что в моей власти».

Надумал Пастушок Марену обхитрить.

Решил хитростью Марену победить.

Говорит Марене таковы слова:

«Согласен я на службу твою.

Слугой-рабынею тебя с собой возьму.

Сослужи мне службу – отпусти живым».

Отвечает Марена:

«Войди в воду с головой.

Как выйдешь – на живом берегу окажешься».

Вошёл Пастушок в воду с головой.

Вышел из воды – попал на свой бережок.

 

Не успел Пастушок выйти из воды – Речка-чистая камнем застыла.

Взобрался Пастушок на пригорочек.

Оделся-подпоясался.

Взял в руки Дудочку – подул дыханием своим.

Молчит Дудочка-подруженька.

Говорит Пастушок Марене:

«Так вот какова служба твоя?!»

А Марена в ответ смеётся-ухмыляется.

С неба чёрного над Пастушком издевается.

Спустился Пастушок в Золотые Луга.

Смотрит – трава железом ощетинилась.

Цветочки-кустики стеклом застыли.

Птицы певчие улетели.

Роса под землю ушла.

Подбежал Пастушок к корове.

Корова в глыбу каменную обратилась.

Стоит – серее серого.

Говорит Пастушок Марене:

«Не уберёг я корову.

Не уберёг я кормилицу.

Что теперь я скажу отцу-матери?!»

А Марена в ответ смеётся-ухмыляется.

С неба чёрного над Пастушком издевается.

Побежал Пастушок к отцу-матери.

Бежал Пастушок, бежал – ничего вокруг не замечал.

Леса дремучие пробежал.

Бежал Пастушок, бежал – ничего вокруг не замечал.

Болота зыбкие пробежал.

Бежал Пастушок, бежал – ничего вокруг не замечал.

Поля неоглядные пробежал.

Долго ли, коротко ли бежал – к отцу-матери прибежал.

Смотрит Пастушок, а отец с матерью – мертвее мёртвого.

Сидят на крылечке, улыбаются.

Пастушка домой дожидаются.

А сами – не живые.

Говорит Пастушок Марене:

«Обхитрила ты меня, Марена-злющая!

Обвела меня, простачка, Марена-проклятущая!

Весь род пастуший истребила!

Весь Белый Свет погубила!

Сослужила мне, дурачку, службу!

Что мне теперь делать?

Как мне теперь жить?

Куда мне теперь идти?»

Ничего не отвечает Марена Пастушку.

Вместо ответа – смеётся-ухмыляется.

С неба чёрного над Пастушком издевается.

 

Огляделся Пастушок по сторонам.

Вокруг – тише тихого.

Вокруг – серее серого.

Вокруг – мертвее мёртвого.

Ноги сами принесли Пастушка в поля неоглядные.

Посмотрел Пастушок на поля – на полях мрак кромешный.

Ноги сами привели Пастушка в болота зыбкие.

Посмотрел Пастушок на болота – с болот холодом студёным веет.

Ноги сами принесли Пастушка в леса дремучие.

Посмотрел Пастушок на леса – из лесов смратод трупным разит.

Ноги сами вынесли Пастушка в луга железные.

Взобрался Пастушок на пригорочек.

Сел на бел-горюч-камешек.

И полились из глаз Пастушка слёзы горькие.

И заплакал Пастушок жалостно-прежалостно:

«В мёртвом царстве я один одинёшенек.

Кто подскажет мне теперь, что делать?

Кто подскажет мне теперь, как жить?

Кто подскажет мне теперь, куда идти?»

Услыхала Пастушка Дудочка-отцовская.

Разбудили слёзы горькие Дудочку-заветную.

И сказала Пастушку Дудочка-подруженька:

«Пастушок-Пастушок, что же ты натворил?

Свою жизнь сохранил – Белый Свет погубил!»

Спрашивает Пастушок у Дудочки:

«Дудочка-подруженька!

Дудочка заветная!

Дудочка отцовская!

Расскажи, Пастушку, подскажи, как дальше быть?

Как Солнышко на небо водрузить?

Как Реченьку-чистую осветить?

Как Землю-матушку оживить?

Дудочка-подруженька, как дальше жить?

Как Марену победить?»

Отвечала Дудочка:

«Отдай мне свой голос – научу, как дальше жить.

Отдай мне свой плач – научу, как дальше быть.

Отдай мне свой смех – научу, как Марену победить.

Отдай мне своё дыхание!»

Отдал Пастушок своё дыхание медовое Дудочке-подруженьке.

Сам немым стал – тише тихого.

Спрашивает Дудочка у Реченьки:

«Реченька-Реченька, расскажи Пастушку, подскажи, как быть?

Подскажи, как Марену победить – Белый Свет оживить?»

Отвечала Реченька:

«Пастушок-Пастушок, чистой-Реченьке дружок!

Отдай мне свою молодость – научу, как дальше жить.

Отдай мне своё тепло – научу, как дальше быть.

Отдай мне свой свет – научу, как Марену победить.

Отдай мне свою кровь!»

Отдал Пастушок кровь свою кипучую Реченьке.

Сам старым стал – серее серого.

Говорит тогда Реченька:

Когда Лель на Дану посмотрит, Белый Свет оживёт».

Спрашивает Дудочка у Земли:

«Земля-матушка, расскажи Пастушку, подскажи, как быть?

Подскажи, как Марену победить – Белый Свет оживить?

Чтобы Лель на Дану посмотрел?»

Отвечала Земля:

«Пастушок-Пастушок, Земле-матушке дружок!

Отдай мне свою жизнь – научу, как дальше жить.

Отдай мне свои косточки – научу, как дальше быть.

Отдай мне своё мясо – научу, как Марену победить.

Отдай мне своё тело!»

Отдал Пастушок своё тело сахарное Земле.

Сам невидимым стал – мертвее мёртвого.

Сам неслышимым стал – мертвее мёртвого.

Сам невесомым стал – мертвее мёртвого.

 

Поднялся Пастушок в небо.

Смотрит – в небе Дана восседает.

Вместо глаз у неё – озёра синие.

Вместо губ у неё – цветы пахучие.

Вместо волос её – вода живая струится.

Вместо грудей у неё – луга золотые.

Вместо рук у неё – радуги семицветные.

Вместо ног у неё – берёзки стройные.

Живот у неё, как сыра-земля.

Голова у неё, как ясная луна.

Говорит дана Пастушку:

«Светлый Лель!

Посмотри на меня!

Не бойся!

Это я прислала за тобой Дудочку-заветную.

Это я прислала за тобой Реченьку-чистую.

Это я прислала за тобой Землю-матушку.

Как увидела я тело твоё сахарное – покой потеряла.

Как почуяла я кровь твою жгучую – любовью к тебе воспылала.

Как услышала я голос твой медовый – захотела любви твоей вечной.

Желанна ли я тебя, как ты мне желанен?

Мила ли я тебя, как ты мне мил?

Люба ли я тебя, как ты мне люб?

Светлый Лель, посмотри на меня.

Светлый Лель, отдайся мне.»

И подалась Дана всем телом своим трепетным к Пастушку.

И протянула Дана руки свои нежные к Пастушку.

И обратила Дана взор свой призывный к Пастушку.

Говорит Пастушок таковы слова:

«Ты желанна мне, как Солнышко-красное!

Ты мила мне, как Реченька-чистая.

Ты люба мне, как Земля-матушка.

Клянусь я тебе в любви вечной».

 

И засияло на небе Солнышко-красное.

 

Говорит Дана Пастушку:

«Светлый Лель!

Не откажись от гостеприимства моего.

Оставайся в царстве моём Белым Светом.

Ты и сам светел, как Солнышко-красное.

Ты и сам красив, как Реченька-чистая.

Ты и сам правдив, как Земля-живая.

Оставайся жить у меня».

Отвечает Пастушок Дане:

«Я останусь с тобой навеки.

Лишь бы Дудочка моя пела-говорила.

Лишь бы корова-кормилица паслась.

Лишь бы отец с матерью жили не тужили.

 

И потекла-заструилась Реченька-чистая.

 

Обняла Дана Пастушка и говорит:

«Светлый Лель!

Не откажись от службы моей.

Возьми меня с собою рабынею верной.

Сделаю для тебя всё, что в моей власти».

Отвечает Пастушок Дане:

«Согласен я на службу твою.

Беру я тебя с собой рабынею.

Я и сам тебе служить буду вечно.

Я и сам тебе рабом буду верным».

 

И ожила Земля-матушка.

И стала приносить себя в жертву-вечную.

 

И поцеловались Лель с Даной.

 

Спустился Пастушок на свой бережок.

Убежала Марена в царство своё мёртвое.

И теперь уже не ухмыляется.

Над Белым Светом теперь не издевается.

Лёг Пастушок на бел-горюч-камешек.

И отдала ему Земля-матушка тело сахарное.

Искупался Пастушок в Реченьке-чистой.

И отдала ему Реченька кровь кипучую.

Взял Пастушок в руки дудочку-подруженьку.

И отдала ему Дудочка дыхание своё медовое.

Подул Пастушок в Дудочку дыханием своим.

И запела Дудочка-заветная.

И запела Дудочка-отцовская:

«Ой свети-свети, ясно Солнышко!

Ой беги ясно-Солнышко по небу!

Ой отсчитывай Солнышко день-деньской,

Миг за миг, день за день, лето за зиму.

А я – Пастушок,

Ясну-Солнышку дружок,

На Дудочке играю –

Лелю славу воспеваю!

Ой беги-беги, Реченька!

Ой струись-теки, чистая!

Отражай Белый Свет собой-зеркалом,

Умывай Белый Свет чистой правдою!

А я – Пастушок,

Чистой-Реченьке – дружок,

На дудочке играю –

Дане славу воспеваю!

Ой живи-рожай, Земля-матушка!

Приноси, Земля-мать, жертву-вечную!

Ты рожай, земля-мать, жизнь-явную,

Жизнь-явную – быстротечную!

А я – Пастушок,

Земле-матушке – дружок,

На Дудочке играю –

Жизни славу воспеваю!»

 

Пока пела Дудочка, Солнышко-красное низко опустилось.

Вот-вот пригорочка коснётся.

На лугу корова замычала.

Напаслась и домой собралась.

Сунул Пастушок Дудочку за поясок.

И повёл корову домой.

Шёл Пастушок, шёл – леса дремучие прошёл.

Шёл, Пастушок, шёл – болота зыбкие прошёл.

Шёл, Пастушок, шёл – поля неоглядные прошёл.

Долго ли, коротко ли шёл – к отцу-матери пришёл.

Отец с матерью на крыльце сидят.

Живы-живёхоньки.

Сами улыбаются.

Пастушка домой дожидаются.

Накормили Пастушка, напоили.

На лежанку уложили.

Спрашивает отец сына:

«Скажи мне, сынок, скажи, Пастушок!

Играл ли ты на Дудочке?

Встречал ли красно-Солнышко?

Отражалось ли Солнышко в Реченьке-чистой?

Отдавала ли в жертву-вечную себя мать-Земля?

Напаслась ли корова-кормилица наша?

Победил ли ты, сынок, Марену-проклятущую?»

Отвечает сын отцу:

«Я на Дудочке играл.

Красно-Солнышко встречал.

Отражалось Солнышко в Реченьке-чистой.

Отдавала мать-Земля себя в жертву-вечную.

Я корову накормил.

Я Марену победил».

Говорит отец сыну:

«Скажи мне ещё, сынок, скажи мне ещё, Пастушок!

Посмотрел ли Лель на Дану?»

Отвечает сын отцу:

«Лель на Дану посмотрел.

Дана Леля обнимала.

Дана Леля целовала».

Говорит отец сыну:

«Теперь, сынок, спи-отсыпайся.

Новых сил набирайся.

Завтра Дудочке играть.

Тебе Солнышко встречать

И с Мареной воевать».

 

И уснул Пастушок.

Крепко-крепко.

Сладко-сладко.