Счастливое детство

С Ч А С Т Л И В О Е   Д Е Т С Т В О

 

 

 

Люби людей таким, каков ты есть.

Моей возлюбленной сестре Елене посвящается.

 

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ.

 

Да, в детстве я был счастлив. Конечно, все люди, вспоминая о детстве, о прошедшем детстве, тихо вздыхают с печальной улыбкой и стараются всем своим видом показать, как они были счастливы. Не верьте им. Это все наглая ложь. Эти люди счастливы, вспоминая о детстве. Они счастливы оттого, что детства никогда не вернуть. И чем счастливее улыбка такого человека, тем более тяжелым и насыщенным различными испытаниями было детство такого человека. Не верьте ему.

Я был счастлив в детстве, потому что мечтал стать старым и мечтал умереть, а так как каждый день приближал меня к идеалу, то и не приносил мне ничего кроме счастья. Именно поэтому, сидя сейчас за печатной машинкой, я обливаюсь слезами и пытаюсь правильно опустить дрожащий палец на нужную клавишу машинки (я печатаю очень медленно, двумя пальцами).

Наша семья, состоящая из папы, мамы, старшей сестры Лены и, наконец, меня, жила на Украине, в маленьком, чистеньком и очень зеленом городке, в маленьком трехэтажном доме из красного кирпича, который, впрочем, тогда казался мне огромным. Мы жили на втором этаже. Кроме нас в доме проживало еще одиннадцать семей. В каждой семье было по два ребенка. Старший ребенок – относительный ровесник моей сестрицы, а младший – мой ровесник, тоже относительный, плюс-минус три года.

Все это население было очень шумным, оно постоянно жарило на кухнях картошку, которая постоянно подгорала. По пятницам все население отмокало в ваннах и при этом пело нечеловеческими голосами “А где мне взять такую песню” или “И хлеба горбушку и ту пополам”. А так как стены в доме были очень тонкими, то все голоса сливались в чудовищный хор, и эхо его отлетало в самые дальние уголки нашего городка.

А вечером все, чистые и красные, с распухшими и блестящими от жестких мочалок носами, выходили во двор. Папа выносил на балкон магнитофон, который он привез из-за границы (это был единственный магнитофон в нашем доме), включал его, и начинались танцы. Взрослые и дети, папы, мамы и мы все танцевали под “тумбалала-тумбалала-тумбалала-лайку” или под “Хоть поверьте, хоть проверьте, сон приснился мне вчера”. Но самой коронкой было, когда папа, несколько раз перемотав из конца в конец магнитофонную пленку и порвав ее в нескольких местах, находил песню “В нашем доме появился удивительный сосед”. Мамы начинали дико визжать и выплясывать перед мужчинами что-то непонятное, странно покручивая попами, а папы, неловко переминаясь на неустойчивых от выпитого спиртного ногах, задумчиво улыбались и глядели на мам выразительными глазами.

Все это было замечательно. Я обожал свое детство. Я обожал население своего дома.

Но, к счастью, на одиннадцати семьях, проживающих в нашем доме, его население не заканчивалось. Весной, когда снега уже не было и в помине, но виноградные лозы, обвивающие весь наш дом, еще не распустили свои замечательные светло-зеленые листья, прилетали в наш дом многочисленные козявки-букашки. Они сотнями селились в уже прогретых солнцем красных кирпичах, занимая микроскопические дырочки и норки в стене.

За это население нашего дома я мог отдать, не раздумывая, свою жизнь в любой момент ее проистекания.

Больше всех на свете я любил гусениц, улиток и ос. Еще я любил бабочек, но те бабочки, которые водились у нас, были не такими красивыми, как махаон, которого я видел в учебнике зоологии своей старшей сестры. А я был максималистом и хотел любить и видеть самое красивое. Но о махаонах позже. Это – отдельная история.

 

 

Глава первая.

ШАПКА-НЕВИДИМКА.

Меня всегда заставляли донашивать вещи моей сестры. Некоторые из них были нейтральными, то есть пригодными как для девочек, так и для мальчиков. Такие я носил с удовольствием и даже гордился ими. Но были и другие. Например, Ленкины летние платья, из которых она уже выросла, или которые, в силу своего не по возрасту скверного характера, сочла немодными, и, соответственно, непригодными для носки. Для носки ею… Я был слишком мал для того, чтобы иметь в семье свой голос, и, наверное, поэтому, эти платья вменялось надевать мне перед отходом ко сну в качестве ночных рубашек.

Проклиная эти платья и всё на свете, я старался поскорее спрятаться под одеялом, чтобы, не дай Бог, меня кто не увидел в таком позорном для мальчика виде.

Но, не тут-то было.

Как только мама облачала меня в сие ночное одеяние, в комнату врывалась сестра Ленка, делая вид, что именно в эту минуту ей нужна в комнате какая-то вещь, и, пользуясь тем, что мама, отвернувшись от нас, взбивала подушку на моей кровати, показывала мне язык, а иногда ей даже удавалось приблизиться ко мне настолько близко, что неслышно для мамы, она могла сказать мне на ухо одно слово. Это слово было презрительное: “Девчонка”. Я краснел и готов был плакать от отчаяния, но мне приходилось сдерживать свои слёзы, потому что не хватало ещё, чтобы мама узнала, что я девчонка. Я молча показывал ей из-под роскошной юбки бесполезный кулак, а Ленка, подло улыбаясь, взяв со стола какую-то совершенно не нужную ей вещь, например, папин галстук, с видом победительницы удалялась из комнаты.

Всё это было совершенно омерзительно. Но самое главное, всё это было бессмысленно, потому что я всё равно мальчик. “Я мальчик… Я мальчик… Я мальчик…” – с этими нехитрыми словами я засыпал.

Но не всегда я засыпал сразу после того, как меня укладывали в постель. Иногда мои родители, прихватив с собой старшую паршивку, уходили в гости к соседям.

Тогда я вставал с кровати, включал телевизор и переключал каналы до тех пор, пока не находил свою самую красивую в мире, самую любимую дикторшу. Дикторша говорила непонятные слова, но я не слушал её. Я ходил в девчоночьем платье по комнате, как бы не обращая на неё внимания. Потом, когда дикторша делала паузу, нужно было обязательно успеть вставить: “Может быть, ты тоже думаешь, что я девчонка? А вот это ты видела?” И при этом ещё задрать до головы Ленкино летнее платье и выставить на обозрение дикторше свой кончик. Если бы хоть раз я не успел всё это сделать до следующих непонятных слов дикторши, то значит, для меня всё кончено. Я девчонка, и моё дальнейшее существование не сулит мне ничего, кроме позора. Моя дальнейшая жизнь не имела бы никакого смысла.

Но я всегда успевал вовремя. И получалось так, что дикторша выслушивала меня до конца, а потом, убедившись, что я мальчик, спокойно и добросовестно выполняла дальше свою работу.

Об этом не знал никто. Это была наша с дикторшей тайна. И когда перед телевизором собиралась вся семья, я не мог спокойно смотреть на свою дикторшу. Она знала обо мне слишком много… слишком много такого, что совершенно необязательно знать всем остальным, даже родителям, даже сестре.

История с шапкой-невидимкой началась с того, что соседка по просьбе мамы связала моей сестре отличную тёплую мохеровую шапку. Такие тогда были в моде. И единственное, что не нравилось Ленке – это то, что шапка ярко-малинового цвета. Она считала, что этот цвет ей не к лицу. Но мама и слушать её, конечно же, не хотела.

Я думал, что Ленка зальётся слезами, и тогда возникла бы угроза, что эту шапку придётся носить мне. Я уже заранее готовил для мамы фразы типа: “Ну это же совершенно женская шапка!” или “Мама, ну неужели ты хочешь, чтобы твой единственный сын расхаживал по улицам, как последняя девчёнка?”…

Но ничего такого не случилось. Ленка не расплакалась, а как-то вся затаилась, глядя на меня уничтожающим взглядом, и промолчала, как будто согласившись носить эту проклятую шапку.

Во взгляде сестры я почувствовал неосознанную опасность для себя. Но я даже предположить не мог, какой коварный план созрел в голове моей сестры.

Прошло несколько дней. Шапка была положена в шкаф до наступления настоящих холодов. Я был совершенно спокоен, и за несколько дней, не принесших с собой никаких неожиданностей, совершенно потерял бдительность.

И вот, в воскресенье днём, когда родители почивали в своей спальне, а мы с сестрой, охваченные воскресной истомой, как призраки бродили по квартире, случилось следующее.

Сестра открыла шкаф и с невинным лицом достала оттуда пресловутую шапку ярко-малинового цвета. Повторяю, за несколько дней затишья я совершенно потерял всякую бдительность.

Сестра принялась разглядывать шапку с искусно деланным удивлением и восторгом на лице.

Я обошёл сестру сзади, стукнул её по голове кулаком и пригнулся, ожидая ответного удара.

Но ответного удара не последовало.

Это оскорбило меня. “Как будто я ей комар какой-то”, - подумал я и занёс кулак для следующего удара, ещё более увесистого, чем предыдущий.

Я уже полностью поверил сестре, но на всякий случай спросил у неё подозрительном тоном:

Последние слова убедили меня окончательно и я застонал со слезами в голосе:

Но сестра была непреклонной.

Я умолял. Я чувствовал, что вот сейчас может сбыться моя мечта. На мои глаза навернулись слёзы.

Тогда я нахмурил брови и занёс над лицом сестры кулак:

Ленка сделала вид, будто сильно испугалась.

Я обезумел от радости. Какое уж тут было просить, чтобы она продемонстрировала на себе действие шапки. Скорей! Скорей! Я натянул на свои вихры вязаную мохеровую шапку ярко-малинового цвета и осмотрел себя. Обманула! Я остался видимым.

Я подошёл к зеркалу и увидел там себя в идиотской шапке. Моё лицо расплылось в блаженной улыбке.

Потом для большей убедительности она принялась ходить, немного пригнувшись, по комнате и делать несуразные хлопки руками, при этом повторяя:

Конечно же, я не мог вынести один такого счастья. Расчёт сестры был верен: первым делом я побежал во двор, чтобы поделиться с друзьями своим открытием.

Во дворе был только Владик. Он занимался тем, что, сидя на скамейке, выдёргивал из носков резиночки и, зажав один конец пальцами, а другой зубами, изображал струну и играл на ней. Это была такая старая и всем известная игра, что я в душе подло посмеялся над ним.

Я сел рядом на скамейку и с многозначительным видом зажал в руках бесценную шапку.

В душе я возмутился: как можно было подумать такое, если на дворе лето, а шапка в руках – зимняя.

А потом он начал догонять меня, а я стал убегать от него. Когда я падал в изнеможении на асфальт, он стаскивал шапку-невидимку с моей головы и водружал на свою. Тогда я начинал догонять его, а он убегать от меня, пока не падал в изнеможении на пыльный асфальт. И так бесконечно… То я был невидимым, то он. Мы были очень возбуждены, громко кричали и смеялись.

И когда моя мама проснулась и выглянула через окошко на двор, по нашим рукам и головам ходила не мохеровая шапка ярко-малинового цвета, а бесформенная чёрная тряпка.

Да, расчёт моей сестры оказался правильным. Он был верен самого начала и до конца.

Весь вечер я простоял в углу. Сестра была особенно вежлива с родителями. А я бросал на неё угрожающие взоры, а потом плакал от бессилия. Я не мог наказать зло. Я не мог отлупить свою сестру. Она была сильнее меня. Но пройдёт время, и я стану много-много сильнее её, и тогда я отлуплю её за всё, за все унижения, за всю несправедливость, которые я вынес от неё.

А сейчас я стоял в углу и тихо скулил. Я не мог рассказать маме всю правду о случившемся. Рассказать всё – значит признаться маме, что я полный идиот, что я попался на удочку, на коварную удочку хитрой и жестокой Ленки.

И всё же, в глубине души я был счастлив и в эти незавидные минуты моего детства.

Пусть зло не наказано, пусть я страдаю невинно, но я страдаю за правду. А за правду я готов страдать хоть всю жизнь.

 

Глава вторая.

НЕМНОГО О НЕПРИЯТНОМ.

 

Летние каникулы у сестры! Что может быть приятнее! Что может ыть красивее залитого солнечным светом родного двора! В дни летних каникул меня не отправляли в детский сад. Надеюсь, всем известно, что такое детский сад? Какая мука для человека посещать его, а самое главное, совершенно непонятно, зачем это нужно? Кому это нужно?

Но вот летние каникулы у старшей сестры! Наконец-то! Мои родители просыпаются в шесть утра. Мы с сестрой ещё валяемся в своих кроватях и готовы проваляться в них хоть до обеда.

Но не тут-то было.

Мама начинает утреннюю уборку. Вопит пылесос, все окна и балкон распахнуты настежь, и через них в квартиру врывается птичий гомон и шум автомобилей.

Мы с сестрой ещё изо всех сил жмурим глаза и укутываемся в прохладные одеяла, но по всему ясно, что уснуть больше не удастся.

Ленка пытается что-то возражать маме сонным голосом. А я молчу. Я лишён права голоса. Я ещё слишком мал. Ленка медленно встаёт с кровати и уже бросает на меня взоры, полные ненависти.

И вот тут главное не пропустить момент, главное выложиться полностью, главное быть убедительным в своих доказательствах, а если нужно, то и пустить в ход слёзы.

Мама смотрит на меня, и я чувствую, что она уже почти согласна, что ещё немножко жалости, и я не пойду ни в какой сад.

Я счастлив. Я на верху блаженства. И если бы не раздувающиеся в бессильной злобе Ленкины ноздри, я бы точно мог умереть от счастья.

Родители уходят. Ленка лупит меня. “Воспитывает”. Она лупит меня каждое утро, просто так, “для профилактики”. Пусть. Зато я снова дома. Зато я снова не пойду в детский сад.

Да, да, всё моё детство прошло в страхе перед тем, что сестра рано или поздно всё равно убьёт меня. Правда, у меня давно был продуман план бегства из квартиры. Через балкон, по винограду, а там, – куда глаза глядят. План-то был продуман, но всякое может случиться. Может так статься, что сестра убьёт меня сзади, так что я даже не успею убежать. Наконец, может оборваться виноградная лоза, и я упаду не на цветочную клумбу, а немного левее, на асфальт, и разобьюсь вусмерть. Да, в жизни всякое может случиться.

Когда я мешал Ленке, она запирала меня в тёмном туалете. Я боялся и плакал. Я мог умереть от страха. И потом, сестра могла забыть обо мне и не покормить вовремя. И тогда мне грозила бы голодная смерть. Я ужасно боялся голодной смерти. На случай её опасности у меня не было продумано плана. Поэтому, когда Ленка запирала меня в туалете, я чувствовал, как в моём животе начинает что-то двигаться, и я испытывал неописуемый голод. Я начинал кричать, и сестра, которой быстро надоедали мои вопли, выпускала меня. Я пулей мчался к холодильнику и выпивал пять-шесть, а то и семь яиц подряд. И это при том, что вообще-то я терпеть не могу сырые яйца. Иногда сестра приглашала своих подруг посмотреть на это зрелище. И, когда я выбегал из туалета и бросался к холодильнику, они обступали меня плотным кольцом и молча смотрели на меня. А потом кто-то не выдерживал и говорил:

Да, моя жизнь была полна опасностей.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было, когда мы с сестрой кончали со всеми нашими утренними процедурами и шли во двор. Сестра закрывала дверь на ключ. Я был так мал, что не мог дотянуться рукой до замочной скважины в нашей двери, поэтому ключа мне не полагалось, и родители рассчитывали, что в случае надобности Ленка всегда откроет мне дверь.

Сначала всё шло нормально.

Сестра забавлялась с подругами куклами и прочей дрянью. А я выбирал себе местечко поудобнее, ложился на траву и подносил свою голову близко к земле. Это занятие про себя я называл “разглядывание земли”. Мне нравилось наблюдать за всякими букашками, которыми, а об этом знал только я, потому что никто во дворе не разглядывал землю, кроме меня, просто кишел наш двор. Наконец, мне просто приятно было лежать на траве, и никто не мог меня видеть, настолько она была высока. Я уже не знаю, какие мысли роились в такие минуты в моей детской голове, но помню, что мыслей было - просто уйма. И мысли все были замечательные: о счастье, о букашках, и вообще о земле.

Как вдруг давали о себе знать съеденные утром яйца. Я с исказившимся лицом подбегал к сестре и смотрел на неё умоляющими глазами, полными слёз.

Ленке очень не хотелось отрываться от своих забав.

Я начинал пулей летать вокруг нашего трёхэтажного дома из красного кирпича.

Я снова начинал наматывать круги. И только, когда бегать становилось невыносимо, я инстинктивно бросался в подъезд, взлетал по лестнице на второй этаж и начинал долбить кулаками в нашу дверь. Потом я расслаблялся.

И в следующие минуты я уже испытывал ощущение ни с чем не сравнимого физического счастья.

Потом прибегала Ленка со своими подругами. Они все, как одна, зажимали ноздри кончиками пальцев и говорили так: “Фи-и-и-и-и-и-и-и”. А потом кто-то добавлял: “Вот засранец” или “Вот говнюк какой”.

Это повторялось изо дня в день. И я думаю, что подруги сестры тоже испытывали от этого зрелища определённое удовольствие, потому что каждый день приходили на место происшествия снова и снова.

Конечно, их удовольствие и в сравнение не шло с тем счастьем, которое испытывал я.

Приходя с работы и находя мои штаны грязными, мама сильно расстраивалась. Меня даже хотели вести ко врачу. Я не видел в происходящем никакого криминала и однажды всё рассказал маме.

Ленка была отругана и поставлена в угол, я на следующий день был избит Ленкой, и с тех пор она всегда, при первой же надобности, не ленилась открывать мне дверь.

 

 

 

Глава третья.

КАК Я СПАС МИР.

Моё детство тихо проистекало, залитое солнечным светом и окутанное розовыми облаками. Вокруг меня носились осы, бабочки, ползали жуки и гусеницы, и где-то в квартире притаилась жестокая сестра Ленка.

Всё было прекрасно. Я был счастлив, и каждый прожитый день сообщал мне о том, что я всё ближе и ближе к заветному идеалу, что вскоре, наконец, для меня раскроются многие тайны этого мира, такие, например, как куда деваются жуки зимой. Ленка, правда, говорила мне, что зимой они уползают в далёкие жаркие страны, но я не знал, можно ли ей верить в таких вопросах. Слишком уж она занята сама собой, чтобы знать что-то о жуках. Тем более, что осенью я неоднократно находил на холодной земле хитиновую жучиную оболочку. Оболочку-то я находил, но куда девались внутренности? И могут ли эти внутренности ползать и летать без оболочки?.. Лично я очень в этом сомневался.

Но эти вопросы не омрачали моего счастливого детства. Повторяю: всё шло прекрасно.

Однажды мне приснился сон.

Я сидел, согнувшись, в кустах, которыми обсажен наш сад во дворе, и сквозь ветки смотрел на улицу. На улице не было ни автомобилей, ни знакомых мне по внешности людей, которых наяву я мог наблюдать на нашей улице каждый день. Вернее, там были люди, но все они были незнакомыми. Они почему-то кричали все, не обращаясь ни к кому, они кричали в небо, скорее всего, они ругались, так я понял по интонации их крика, но слов понять я не мог. Они ругались на незнакомом мне языке.

И вдруг из нашего двора на улицу стали выводить связанными моих соседей. Они были связаны не по одному, а по четыре человека. Семьями. Вон тётя Таня и дядя Миша вместе с Томкой и Шуриком, а вон Владик вместе со старшим братом и родителями. Владик плакал, а один из незнакомых людей толкал его в спину и всё время дёргал верёвку, которой была связана семья Владика.

Мне стало страшно, хотя я и понимал, что это всего лишь сон. Я захотел проснуться, но почему-то никак не мог этого сделать.

И вдруг за своей спиной я услышал шум листьев.

Мне тоже захотелось плакать. Я закричал громко-громко:

А потом я проснулся. Я увидел, что надо мной склонилась моя мам и гладит меня по голове.

Мама перенесла меня в свою кровать и легла рядом со мной. Но я ещё долго не мог уснуть и всё спрашивал маму:

Мама мне пообещала.

С тех пор я почти каждую ночь просил маму лечь вместе со мной. И всё равно нехороший сон повторялся снова и снова. К нему прибавлялись всё новые и новые сцены жестокости. То незнакомые мне люди избивали моих соседей, то плевали им в лица, то ещё что-то, а мы с Ленкой сидели в кустах, и я чувствовал, что отвечаю за неё, потому что не могу позволить плюнуть ей в лицо или ударить её.

Вскоре я понял, что незнакомые мне люди называются врагами. Я и раньше знал это слово, и знал, что оно означает, но живых врагов я впервые увидел во сне. Я знал, что нужно их уничтожить, и развязать всех соседей, и тогда всё было бы нормально. Но почему-то я не мог этого сделать, и поэтому, в том, что происходит, винил только себя.

Но, к счастью, ночи всегда заканчивались, и начинались солнечные и беззаботные дни.

Каждое утро я забывал о своих страхах и продолжал наслаждаться пребыванием в детстве.

Однажды я услышал голос. Вернее, я не слышал его и в то же время слышал, я не видел его и в то же время видел, я не ощущал его руками и в то же время чувствовал всем своим телом. Голос сказал мне:

Весь тот день я был очень задумчив. Я не отвечал на ехидства сестры и не досаждал родителям.

А вечером, когда вся семья собралась на ужин, а я совершенно забыл о голосе, он снова пришёл ко мне.

Я снова страшно испугался. Я увидел, как ко мне медленно приближается лицо мамы.

Мама схватила меня за плечи и начала трясти.

Я смотрел на маму невидящими глазами и не мог ничего выдавить из себя. Всё плыло перед моими глазами.

Папа бросился к телефону вызывать “скорую помощь”.

Меня положили в больницу.

Мне послышалось, что врач сказала: “Шум сердца”. Я рассмеялся, а мама расплакалась.

В больнице я пролежал несколько недель. В общем-то никакой болезни я не чувствовал. У меня ничего не болело. Я бегал по больнице как жеребёнок и мечтал только о том, чтобы меня отсюда поскорее выпустили, и я бы мог снова возвратиться к своим букашкам-таракашкам. Когда меня выпустили, всё стало на свои места. Ужасные сны мне больше не снились, и весь мир снова окрасился в зелёное, жёлтое и голубое. Мир по-прежнему вертелся вокруг меня и выплясывал прекрасные и таинственные танцы, только теперь под лёгкий шумок моего сердца.

 

 

 

Глава четвёртая.

МАХАОН.

Моя любовь к насекомым вовсе не была платонической или какой-то возвышенной. Напротив. Мне нравилось их ловить, мне нравилось держать их тельца в руках. Особенно я любил крупных насекомых, потому что, так мне казалось, они больше, чем маленькие, походили на людей. Ну скажите, что может быть приятней щекотливого царапанья лапок майского жука, когда его зажмёшь в ладонях. Самых крупных я иногда прижимал к лицу или к груди от избытка счастья. И, если находил после этого жука раздавленным, то вовсе не винил себя в этом. В конце концов, я не виноват, что так люблю их.

Я считался лучшим во дворе ловцом бабочек. Мои ровесники для того, чтобы поймать крапивницу или павлиний глаз, заходили к ним сзади, думая, что у них, как и у людей, глаза спереди. Вообще неизвестно, как видят бабочки, и что они видят. У меня был маленький секрет, который я не открывал никому. Я всегда подходил к бабочке против солнца, чтобы не отбрасывать на неё свою тень. Я знал, что больше всего на свете бабочки не любят тени, и как только ты отбросишь на неё свою тень, они улетят прочь. Если же ты подходишь к ним против солнца, то они, напротив, сидят спокойненько и смотрят доверчиво тебе в глаза. Мне даже казалось, что бабочки неплохо относятся к людям, и даже по-своему любят их. А главное для них – полное отсутствие всякой тени.

Но даже если моим ровесникам и удавалось подкрасться к бабочке незамеченными, они ловили её расслабленной рукой, как мухобойкой, а потом ещё с дурацким видом победителя зажимали её в кулаке. От этого портился узор на крылышках пойманной бабочки. За своим лицом тоже нужно было следить и, главное, никогда не показывать, как ты рад удаче.

Я же опускал на бабочку руку в напряжённом состоянии, так что получалось подобие шалашика. Думаю, что бабочки были мне за это благодарны.

Конечно же, свою технику я применял не ко всем бабочкам. Стоило ли так долго возиться с теми белыми бабочками, которых можно было пригоршнями снимать после дождя с цветущих кустов вокруг сада в нашем дворе.

К этим белым бабочкам с тёмными прожилками на крыльях отношение было совсем неуважительное. Мы собирали их с кустов десятками и втыкали им в попы травинки. После этого мы отпускали их и бабочки кружили в воздухе, сильно напоминая “Баб-Яг” на мётлах. Эта игра у нас так и называлась: “Игра в Баб-Яг”.

Другое дело ленточник. Или, как мы его называли, Траурница. Это маленькая бабочка чёрного цвета, такой густой чёрный цвет редко встретишь в природе, очень хитрая и быстрая. На крыльях у неё белоснежные пятна, похожие на ленты, отсюда и название, ленточник. Эту бабочку мог поймать только я.

Но пределом моего желания всегда был махаон. Я ни разу не видел его в жизни. Я видел его только в книжке на картинке. Думаю, что мои ровесники никогда не видели его даже на картинке, потому что, увидев его, уже нельзя было думать ни о чём другом.

Однажды я сидел во дворе на скамейке. Был будний день. Восемь часов утра. Взрослые давно ушли на работу, а дети ещё не проснулись. Я сидел на скамейке в зелёных шортах и бесцельно болтал ногами.

Когда я увидел его, мне показалось, что он прилетел ко мне из сна, потому что как раз прошедшей ночью я видел его во сне. Он приблизился ко мне и опустился рядом со мной на скамейку.

Я протянул к нему руку, забыв о своей проверенной технике, но махаон не испугался меня, не улетел. Он посмотрел на меня своими доверчивыми глазами, как бы говоря: хочешь подержать меня? Пожалуйста.

Потом он расставил свои огромные прекрасные крылья, чтобы я мог взять его, не повредив узора.

Я взял его двумя пальцами… Я ощутил его тяжесть. Даже брюшко его было раскрашено удивительными линиями и точками. Я был сильно взволнован. Потом махаон как-то рванулся всем телом. Конечно, он не мог вырваться из моих крепких пальцев, он был слишком мал для этого, хотя это и была самая крупная бабочка, которую я видел. Но я сильно волновался и поэтому испугался, что он всё-таки вырвется от меня. Я сделал нервное движение мизинцем и задел узор на его пыльце, оставив непривлекательное пятно.

О, Боже! Это было как нож в сердце. Это было как птичий помёт на прекрасный цветок. Я готов был встать перед махаоном на колени.

И тут, махаон, как будто испугавшись за свой узор и желая ускользнуть от меня, снова рванулся. Я снов оставил след на его замечательных крыльях.

На мои глаза уже навернулись слёзы. Я понимал, что чем дольше я буду держать его в руках, тем некрасивее будет становиться он.

Секунду в моей душе творилось что-то непередаваемое. Потом я разжал пальцы. Но махаон не улетел. Он сидел на моём ноготке и перебирал чёрными лапками.

Потом он всё-таки взмахнул крыльями и поднялся в воздух.

Я сидел на скамейке, ничего не понимая. Не улетай, сказка!..

Но махаон уже заработал своими прекрасными крыльями и полетел куда-то в сторону. Я бросился за ним. Я бежал долго, совершенно не замечая ничего вокруг. Я уже не хотел поймать прекрасного пришельца, я хотел просто как можно дольше быть рядом с ним и смотреть на него. Я бежал до тех пор, пока не выбился из сил и не упал на асфальт. Потом я заплакал. Никто, никто не поверит мне, что я видел ЕГО. Все скажут, что у нас махаоны не водятся. А Ленка ещё посмеётся и отлупит меня. Я решил никому не рассказывать о происшедшем, и мне стало спокойно и хорошо на душе.

В тот день я научился радоваться наедине.

 

 

 

Глава пятая.

ЧАО-КАКАО, СВОБОДА.

 

Первое сентября. Теперь уже не помню почти ничего. Помню только, что на торжественном митинге трое одноклассников упали в обморок. Действительно, было очень жарко. Ещё помню, что с первого же взгляда полюбил классную руководительницу. Полюбил страстно и пылко, не понимая ещё, что моя любовь обречена на безответность. Позже эта любовь принесёт мне немало страданий.

Но это позже, а сейчас я сижу за одной партой с курносой девочкой Наташей. Наташа моет в ванночке под партой пупсиков, тихо разговаривает с ними, а помыв и вытерев насухо махровым полотенцем, начинает разноцветными карандашами красить им ногти.

Наташа смотрит на меня с немым укором. Тогда я пальцем указываю Наташе на вполне определённую выпуклость между ногами у пупсиков.

Я отворачиваюсь и надменно улыбаюсь: “Девчонка…”

В Наташу я тоже влюбился, но не с первого взгляда, а позже, когда Наташа сочла необходимым проверить мои ногти и уши. Ногти она сочла сносными, а мои катастрофически грязные уши вызвали у неё массу восторга и массу осуждения. Потом она проверяла мои уши каждый день, а я, с большими сложностями обманывая родителей, не мыл их для того, чтобы доставить Наташе маленькое удовольствие.

Весь тот день я пробыл в школе, скучая. Дело в том, что я уже умел писать, читать, считать и всё остальное, чему человека должны обучать в первом классе.

Немного оживился я только в конце учебного дня, после уроков, когда Наташа подошла ко мне, стукнула своим портфелем меня по голове и сказала с многозначительной небрежностью:

Я был очарован. Всю дорогу до дома я повторял себе под нос это замечательное выражение.

Придя домой, я поджарил и съел несколько яиц. Днём я ел исключительно яйца, потому что моя мама терпеть не могла готовить, и, когда я начинал хлопать холодильником, она приходила на кухню с раздражённым лицом и говорила:

Так вот, придя домой и съев яичницу, я уселся в кресло и задумался о школе. Мне казалось полной бессмыслицей посещать её. Раньше я думал, что школа – это место, где человек наконец-то может почувствовать себя взрослым. Ничего подобного я не чувствовал в первый день обучения.

На следующий день я не пошёл в школу. И на следующий - не пошёл. Каждый день я выставлял в своём дневнике массу замечательных отметок, заботясь о хорошем настроении родителей. Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы в одни прекрасный день к нам не пришла моя любимая учительница.

Я был дома один, когда она позвонила в нашу дверь. Родители ещё не пришли с работы.

Учительница ошалело смотрела на меня, а я вовсю шпарил текст из какого-то недавно просмотренного мною фильма.

Но я не сдавался:

Я вздохнул и сказал:

После этого я приложил руку к сердцу, которое издавало еле слышный шумок, и снова вздохнул.

Потом посмотрел на учительницу разочарованными глазами и сказал:

Свои объяснения с родителями я опускаю. Они были не очень счастливыми для меня.

А вечером, когда в семье уже наступило перемирие, я, лёжа в постели, попросил маму почитать мне книжку. Мама сказала, что все книжки, которые у нас есть, мы уже прочитали, и что лучше она расскажет мне сказку.

Мама тихо рассказывала мне сказку, надеясь, что я потихоньку засыпаю. И тут со мной приключилась истерика.

Я начал плакать и биться головой о подушку.

Мама прижала мои руки к кровати и стала нежным голосом меня успокаивать:

Я стал успокаиваться, хотя слёзы всё ещё давили на мои голосовые связки.

Я снова хотел расплакаться, но мама вовремя приложила руку к моему лбу.

Одному Богу известно, что происходило в моей душе тогда. Одно я помню точно: в тот день я решил нарушить установленные кем-то правила и ходить в школу не каждый день. Конечно, работу будет пропускать труднее, но это ещё не скоро, пройдут годы, а там и с работой разберёмся.

 

 

 

 

Глава шестая.

Я – ПРОСТО ХУДОЖНИК.

В детстве на вопрос: “Кем ты хочешь стать?” я отвечал, что я военно-морской художник. А почему военный? Да потому что всегда могу дать отпор, если на меня кто-нибудь вздумает напасть. Правда, пока на меня никто не нападает. А почему морской? Потому что я очень люблю море. Правда, родители ещё ни разу не возили меня на море. Старшая сестра Ленка уже ездила с отцом в Севастополь. Но на мои расспросы о море она могла ответить только то, что каждый день объедалась черешнями. Что поделаешь? Девчонка… Ей плевать на акул, на кораблекрушения и на прочие дары моря.

Только никогда не спрашивайте меня, кем я хочу стать. Потому что я уже есть. Я – военно-морской художник.

В моём представлении всегда возникал я, бородатый и седой, стоящий за мольбертом и с палитрой на палубе белоснежного корабля.

К тому времени я уже окончательно разлюбил букашек-таракашек. Разлюбил в тот момент, когда впервые открыл учебник зоологии и прочитал на первой странице: велик и многообразен мир животных…

Я увлёкся рисованием.

Это было настоящим бедствием. За день я изрисовывал десятки листов бумаги. Мои тетради пестрели чернильными набросками. Мама и учителя были в шоке. Каждый день меня ругали. Но стоило мне открыть тетрадь и взять в руки ручку, как я забывал обо всём.

Мой живописный талант проявился давно, когда я ещё ходил в детский сад.

Помню, нам дали задание нарисовать с натуры вазу с цветком. Я справился с заданием раньше всех, а потом от скуки нарисовал под вазой стол, а на дальнем плане – небо и целое море пёстрых бабочек.

Воспитательница посмотрела на всё это и обомлела.

Тоже самое она сказала, когда мама пришла забирать меня из сада.

В школе мне поручили выпускать стенную газету. Но к этой обязанности я относился с прохладцей. Более того, я терпеть не мог эту обязанность, потому что от этого невозможно было увильнуть.

Надо сказать, что обязанности я не любил с детства.

Наконец, я нашёл простой выход: я перестал выпускать стенную газету. Со мной проводили беседы, меня ругали, даже наказывали, а я со всем соглашался, но газету не выпускал. В конце концов, эту обязанность с меня сняли.

того, я терпеть не мог эту обязанность, потому что от этого невозможно было увильнуть.

Надо сказать, что обязанности я не любил с детства.

Наконец, я нашёл простой выход: я перестал выпускать стенную газету. Со мной проводили беседы, меня ругали, даже наказывали, а я со всем соглашался, но газету не выпускал. В конце концов, эту обязанность с меня сняли.

Новый приступ тяги к рисованию начался, когда я полностью убедился в том, что люблю свою сестру. Лена к тому времени уже закончила школу и училась в институте. Я ужасно страдал. Я наконец-то понял, что не люблю ни свою первую учительницу, ни девочку Наташу… Я любил свою сестру. Я рисовал её портреты десятками. Все они казались мне несовершенными.

Однажды я нарисовал свою сестру в полный рост голой. Мне показалось, что получилось очень похоже, а так как я не знал точно, как выглядят половые органы у девушек, то пририсовал между ног мальчишечью пипиську.

Закончив портрет, я посмотрел на него и вдруг понял, что это – гениально.

Я обезумел от счастья. Схватив портрет и засунув его в карман брюк, я выскочил из дома. Я летел по улицам, делая вид, что куда-то тороплюсь. И всё равно прохожие оглядывались на меня. Жалко, что я не видел своего лица в тот момент. Я бежал куда глаза глядят, сжимая рукой в кармане лист бумаги, и мне не хотелось ни о чём думать.

Ноги привели меня в городской парк. В будний день в парке было совершенно пустынно. Только изо всех сил орали птицы и пахли фиалки.

Обессилев, я упал на траву и, как в раннем детстве, уставился на землю. Мне хотелось плакать от счастья.

Вдруг в стороне, там, где росли кусты жасмина, я услышал лёгкий шорох.

 

 

 

Глава седьмая.

ВСТРЕЧА С САМИМ СОБОЙ.

Я сидел в кустах жасмина и вдыхал свой любимый запах. Вдруг сквозь листья я увидел маленького себя. Я лежал на траве, и, конечно же, ни о чём не думал в этот момент. В детстве со мной так часто бывало.

Я вышел из укрытия и подошёл совсем близко. Сел рядом.

После этого мы замолчали. Я сел на колени к себе и прижался изо всей силы к своей груди.

И я прижал себя к себе сильно-сильно и поцеловал себя в лоб.

Нам хорошо было вместе. Нам больше никто не был нужен.